Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 49)

– Негусто, – Дима закрыл ноутбук. – По сути, это пока всё.

– Ты молодец, Дим, – Максим хлопнул его по плечу. – Правда, молодец. Это всё важно. Жаль, мы не можем нащупать, над чем работали отец и Скоробогатов. Хотя бы примерно. Все эти аукционы, сгоревшие художники… Слушай, а с золотой статуэткой и гобеленами – там не было никаких странностей? Ну, путаницы с датой создания?

– В каталогах ничего такого не было.

– А символа с внутренней картины Берга?

– Не знаю, Макс. Мне вообще повезло хоть что-то узнать. К каталогу, знаешь, реставрационный паспорт не прилагался.

– Понятно.

– А что с шифровкой? – в предвкушении спросил Дима.

– Там всё сложно.

Судя по тому, с какой гримасой Максим ответил на этот вопрос, ничего важного в письме отца не оказалось.

– Вот.

Макс достал из-под одеяла папку и завёрнутую в ткань металлическую ручку, которую он выломал из обгоревшей маски. Дима уже слышал о ней от сестры, но только сейчас смог рассмотреть её в деталях.

– Что это?

– Скитала. Такие использовали в Древней Спарте. Один из самых старых и примитивных способов шифрования. Простейшая перестановка букв.

– И как этим пользоваться?

– Раньше брали деревянный цилиндр с гранями. Наматывали на него полоску кожи – виток за витком. Затем писали послание. Каждую грань использовали как прямую строку.

– А потом снимали полоску, и на ней в столбик оказывался бессмысленный набор букв! – Дима провёл пальцам по резьбе на скитале.

– Верно. Чтобы прочитать послание, нужно намотать его на такой же цилиндр. Ну, или поиграть с перестановкой. Там догадаться несложно, порядок переставленных букв всегда один и тот же.

– В зависимости от количества граней.

– Да. Если граней пять, то читать нужно через четыре буквы.

Из ванной вышла Кристина. Сказала, что ненадолго отойдёт в магазин, и просила не обсуждать без неё ничего нового. Все молча проводили её взглядом.

– Отец усложнил скиталу, – продолжил Максим, когда закрылась дверь. – Во-первых, одну половину цилиндра оставил гладкой.

– Чтобы скитала не выделялась на маске?

– Не только. Это позволяло ввести в текст пустые буквы – мусор, который нужно отсеять. Кроме того, сделал резьбу, чтобы полоска с буквами всегда ложилась под нужным углом. И ещё. Он писал шифровку с разными промежутками. Делал большие пробелы или ставил буквы совсем тесно друг к другу. В итоге на гранях иногда оказывались пропуски. Или сразу две буквы. Это усложняло шифр.

– И что получилось?

– На отцовской скитале двадцать четыре нарезки, пять граней и гладкая сторона. Каждая нарезка – примерно три миллиметра в глубину и семь миллиметров в ширину. Вот, – Максим протянул Диме письмо Шустова-старшего, разрезанное на полоски по шесть миллиметров и склеенное в одну длинную ленту. – В шифровке двести двадцать четыре буквы, как раз все помещаются. Главное, не пытайся растянуть, накладывай аккуратно, но без провисаний.

Дима бережно намотал ленту на скиталу – справа налево. Текст хорошо лёг по резьбе. Как и сказал Максим, тут были пропуски, сдвоенные буквы, широкие буквы, занимавшие место сразу двух букв.

Дима всматривался в получившиеся на каждой из пяти граней строки. Внимательно вёл по ним пальцем. Затем попробовал как-то сместить ленту. Снял её и намотал вновь.

Что бы он ни делал, получалась очередная околесица – непонятный набор букв, в котором не угадывалось ни знакомых слов, ни хоть каких-то ощутимых слогов. Первая строка складывалась в бессмысленные «уцлзахрщпибрыхячтчёоуцкяс».

– И? – Дима нахмурился. – Уцлза. Это похуже Щербы с его глокой куздрой.

– Что-то не то? – притворно удивился Максим.

– Ерунда какая-то, вот что!

– Я вначале тоже так подумал. Решил, надо было резать письмо вертикально, а не горизонтально, или стыки клеить не такие узкие. Потом сообразил.

Максим сделал очередную наигранную паузу, и Дима не сдержался:

– Ну! Давай уже, говори!

– Тут двойное шифрование. Скитала – первый шаг. Мы убрали из шифровки лишние буквы. Тот самый мусор, о котором я говорил. Отец сделал всё, чтобы защитить письмо. Мало воспользоваться скиталой и получить промежуточный текст. Он так же закрыт, как и первоначальный. Чтобы добраться до исходника, нужно воспользоваться ключевым словом.

– Изида…

– Да. Многоалфавитное шифрование. Даже если бы кто-то перехватил само письмо, а затем и маску, ему всё равно пришлось бы поломать голову. Такое короткое послание практически невозможно дешифровать. Тут как раз пригодилось всё, что мы делали с «Изидой». Выписывай буквы очищенной шифровки, а сверху расставляй буквы ключа. Потом смотри по сетке шифралфавитов.

– И это сработало? – с подозрением спросил Дима.

Максим кивнул и молча передал Диме листок, на который старательно выписал исходный текст – скрытое послание, в поисках которого провёл столько бессонных ночей.

Взглянув на него, Дима понял, отчего Максим обо всём этом говорил так спокойно. Исходный текст оказался не менее странным, чем способ, которым его зашифровали:

«Когда мир лишится оков, оковы станут ключом, и ты расскажешь о своём путешествии, чтобы узнать мою тайну. А вместо крови прольётся вода».

– Вместо крови прольётся вода… – в отчаянии повторил Дима. – Ты издеваешься… Это какая-то загадка?

– Наверное. Отец мне в детстве оставлял похожие подсказки. «Узнаешь в свете лунных костров». Что-то в этом духе.

– И что это значило?

– Нужно было разобрать игрушечный луноход. В нём лежала записка. Симпатические чернила. Осторожно нагреваешь над плитой, и проявляется текст.

– Круто.

– Да, – Максим вернулся на подоконник. – Проблема в том, что такие подсказки, все эти «мир лишится оков», оставляют к чему-то. А у меня ничего нет. Никакого лунохода. Может, отец с письмом передал мне что-то ещё, а мама забыла об этом. Может, это намёк на то, что нужно сделать с картиной Берга. Не знаю, Дим… Честно говоря, я подустал. Нужно выспаться. Завтра приведу мысли в порядок.

– Почему вообще твой папа всё так усложнил?

– Вот и я об этом думаю. Как видишь, любил он все эти таинственные покровы карающей богини.

– Не хотел, чтобы его тайну узнал кто-то чужой, – вздохнула Аня. – Сделал всё, чтобы до неё могли добраться только ты и Екатерина Васильевна.

Дима, присев на кровать, ещё долго не выпускал ручку-скиталу и ленту зашифрованного текста. Ему было обидно, что он обо всём узнал лишь сейчас, когда первый восторг схлынул, оставив после себя разочарование и новую загадку. Дима хотел бы стоять рядом с Максимом, когда тот догадался разрéзать письмо, когда впервые приложил эти фрагменты к резьбе на скитале, когда в раздражении отбросил их, выругался, может, сломал что-нибудь, а потом подпрыгнул на месте – догадался о двойном шифровании.

Диме достались объедки.

Несмотря ни на что, он хотел насладиться ими сполна. Принялся сам шаг за шагом расшифровывать письмо, будто мог что-то изменить. Не спеша, со всем вниманием выписал буквы со скиталы, принялся выводить над ними ключевое слово.

– Мне до сих пор не верится, – Аня подошла к окну и теперь стояла возле Максима. – Павел Владимирович, он же всегда такой приветливый, спокойный. А теперь мы прячемся от него. Думаем, что он… сделает твоей маме что-то плохое.

– По Невскому бежит собака. За ней Буренин – тих и мил. Городовой, смотри, однако, чтоб он её не укусил, – прошептал Максим и с печалью усмехнулся своим словам.

В дверь постучали. Дима едва управился с ключевым словом, но сказал, что сам откроет.

– Быстро она, – удивилась Аня.

В её голосе прозвучало недовольство. Кажется, Кристина Ане не очень-то нравилась.

Дима без трости, прихрамывая, вышел в крохотную прихожую. Надавил на холодную латунную ручку и потянул её на себя. Не успел открыть дверь до конца. С ужасом отстранился и едва не потерял равновесие. Ухватился за вешалку. Застыл в немом страхе. Это была не Кристина.

На пороге стоял Корноухов.

Глава двадцать третья. Последний фрагмент

«Зомби был отброшен в сторону, но не прекратил нападения». Когда Дима зачитал, а потом объяснил этот переделанный отрывок на семинаре по риторике, многие смеялись. Даже преподаватель улыбнулся, правда, всё равно поставил тройку. Дима заменил в оригинальном тексте лишь несколько слов. С таким же успехом мог вместо землеройки поставить какого-нибудь маньяка. И отрывок утратил бы свою комичность.

После исчезновения Погосяна и Абрамцева, после нападения на Шульгу и Кристину Дима часто размышлял о жестокости. Разве может какая-то цель её оправдать? Что бы там ни искал Скоробогатов, разве это стоило того, чтобы запугивать, мучить и убивать людей? В самом ли деле такая корыстная жестокость – непропорциональная конечной выгоде – отличает человека от других животных? Прав тот, кто сильнее? Если так, Дима был обречён всегда стоять на стороне проигравших.

Он был калекой и обузой. Не более того. А в мыслях о жестокости неизбежно приходил к переделанному отрывку из Лоренца и к его продолжению:

«Природа может быть очень жестокой. Не из жалости большинство крупных хищников убивает свою жертву быстро. Лев мгновенно приканчивает антилопу или буйвола лишь для того, чтобы самому не оказаться раненым. Те же причины заставляют питона и прочих крупных змей наиболее гуманным образом – в несколько мгновений – убивать хорошо вооружённых млекопитающих. Но там, где нет опасности, что жертва нанесёт повреждение убийце, не может быть и речи о какой-нибудь жалости. Ёж, полностью защищённый своей колючей бронёй от змеиных укусов, постоянно поедает пресмыкающихся начиная с хвоста или с середины туловища, и точно так же куторы обходятся со своей безобидной добычей».