Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 50)

– Поедает пресмыкающихся начиная с хвоста… – шептал себе Дима.

Страшная смерть. Но разве это жестокость? Разве землеройка, поедая лягушку живьём, делает это из желания помучить её? Нет. Она не обращает на жертву внимания. Для неё это – питательный кусок плоти, не более того. И не так важно, что жертва чувствует.

Быть может, так же и со Скоробогатовым? Он лишь идёт к своей цели. Не трогал бы никого, не заставлял бы страдать, если бы этого не понадобилось. Чужая боль для него – вынужденная необходимость? Почти как у Таноса, мечтавшего заполучить шесть камней бесконечности, – убить одну половину живых существ, чтобы дать другим возможность развиваться и процветать в мире, где всем хватит пространства и ресурсов.

Дима не знал ответов. Только чувствовал, что Скоробогатов в холодной последовательности своих действий ему по-своему интересен. Поэтому с таким вниманием искал в интернете всю доступную информацию о его личной жизни. Поэтому так хотел увидеть хоть одну фотографию самогó Скоробогатова – посмотреть на его лицо, увидеть его взгляд. И уж конечно, догадывался, что Скоробогатов никакой не калека, а если бы когда-нибудь и покалечился, то не по собственной глупости, как это случилось с Димой.

Но все размышления, толком не сформулированные выводы и зыбкие предчувствия разом отступили, когда Дима увидел Корноухова. Их сменил глубокий, всепоглощающий страх. Страх перед болью.

Несмотря на заверения Макса, Дима не считал, что Павел Владимирович работает на Скоробогатова. Думал, что всё это – череда каких-то нелепых совпадений. Но в эту секунду было не до сомнений. Дима почувствовал обжигающее прикосновение чужих рук на собственном лице – так били Кристину. Услышал глухой хруст своих суставов – так пытали Шульгу.

Смотрел на безучастное лицо Корноухова. Пятился. Глотал шершавые перья воздуха. Не мог надышаться. Отчаянно заставлял себя крикнуть. Предупредить остальных. Голос не слушался.

Крохотная прихожая стала бесконечным тоннелем, который никак не удавалось пройти. Дима хотел одного – скорее оказаться в комнате. Отчего-то испугался, что все давно сбежали; догадались, что Кристина не могла так быстро вернуться из магазина, и сразу выбрались через окно. Оставили его один на один с Корноуховым. Знали, что Дима всё равно не сбежит. Он бы со своей ногой в окно не полез.

В следующее мгновение Дима увидел спину Максима. Даже не заметил, как тот вышел вперёд и заслонил его.

В руках у Максима была металлическая скитала. Кажется, Максим что-то говорил.

Дима услышал голос Екатерины Васильевны. Она тоже была здесь. Стояла за Корноуховым, а теперь проскользнула мимо него и первой вошла в номер.

Страх оглушил, и Дима не мог понять, о чём они разговаривают. Слышал слова, узнавал, но всякий раз терял их значение.

Увидел, как Максим взял маму за руку. Пытался перетянуть её к себе. Хотел, как и Диму, спрятать у себя за спиной. Но Екатерина Васильевна не поддалась.

– Может, наконец объяснишь, что тут происходит? – издалека донёсся её недовольный голос, а следом вернулись и прочие звуки.

Дима сделал ещё несколько шагов назад. Упёрся ногами во что-то и почувствовал, что падает. Очередная неловкость. Чего ещё можно от него ожидать? Осталось только распластаться на полу и опять всех подвести.

К счастью, Дима уткнулся в стул. Рухнул на него, нелепо расставив руки. Так и застыл, лишь сейчас почувствовав боль в неудобно подвёрнутой ноге.

– Пусть лучше он объяснит это, – Максим достал из кармана обгоревший фрагмент письма – один из тех, что он спас из кострища, и протянул его маме.

– Что это?

– Спроси у своего мужа.

– Максим…

– Ну же! – Максим чуть приподнял скиталу.

Не лучшее оружие, и всё же он готов был пустить его в ход. Стоял твёрдо, расставив ноги. Только чуть подрагивали руки. От гнева и желания скорее высказать всё отчиму в лицо. Или от страха.

– Максим…

– Откуда он вообще тут взялся?! Ты должна была прийти одна.

– Паша встречал меня на вокзале. Я же не знала…

– Он всё сжёг! Пока ты была в Питере, он заметал следы.

– Какие следы…

– Обшарил твой стол. Забрал письма отца. Все материалы по Бергу. И забрал маску Ямараджи. Унёс в лес и там сжёг.

– Максим…

– Не веришь?!

– Верю. Потому что сама попросила Пашу сделать это.

– Что…

Корноухов по-прежнему стоял на пороге. Не вмешивался в разговор. Не пытался пройти вперёд. И следил за происходящим с какой-то неловкостью, растерянностью.

– Успокойся, я тебя прошу. – Екатерина Васильевна подошла к сыну. Попыталась его обнять, но Максим отстранился. – Ты же сам предлагал избавиться от всего, что нас связывало с картиной и… Серёжей. Разве нет?

– Но…

– И ты был прав. У меня рука не поднималась. Прости, надо было сказать тебе, но я испугалась, что ты… – Екатерина Васильевна, прикрыв глаза, глубоко вдохнула. – Мы в понедельник уезжаем. Все вместе. Паша уже договорился.

– Уезжаем? – Максим наконец опустил руку со скиталой.

– В Курск. Там у Паши двоюродная сестра.

– Тётя Юля?

– Да. Ты ведь её знаешь. Юля к нам приезжала… Так что поживём пока у неё.

– Курск…

– Давно следовало уехать, – сказал Корноухов.

Его первые слова. Услышав их, Дима вздрогнул. Страх, несмотря ни на что, тлел в груди, готов был вспыхнуть от любого дуновения.

Когда в противоположном углу комнаты что-то зашелестело, Дима опять вздрогнул, и дрожь холодной пульсацией прошлась по телу. Дима резко повернул голову. Совсем забыл про сестру, будто в самом деле уверился, что она убежала в окно. Аня стояла возле подоконника. Бледная, напуганная не меньше Димы.

– Я позвонил Юле, когда ещё Погосян показал тот символ с картины Берга, по скайпу. – Корноухов старался говорить как можно более спокойно. Такого приёма он явно не ожидал.

– Символ… – Максим бросил скиталу на кровать. Отошёл к столу и теперь смотрел на раскрытое меню, словно вдруг решил заказать рагу или отбивную. – Ты поэтому перевесила маску к себе? Знала, что она нужна для расшифровки?

– Расшифровки? Господи, Максим… О чём ты? Может, объяснишь, зачем всё это? Почему ты следил за Пашей?

– Мы никуда не поедем.

– Что?

– Никакого Курска. То есть… вы можете ехать, но я останусь.

– Не говори глупостей.

Екатерина Васильевна сделала знак Корноухову – тот хотел вмешаться в разговор, но она ему не позволила.

– Я говорила с Ламарой…

– Кто это?

– Жена Андрея, я тебе говорила. И… Андрея ведь так и не нашли. В музее ему подобрали замену. Пока временную. Но никто не надеется… Это стало слишком опасно. Паша прав, нам давно следовало уехать.

– Мы не можем вот так трусливо убежать, – прошептал Максим, не поднимая взгляда.

– Если думаешь, что это трусость, хорошо, пусть будет так.

– Трусость.

– Называй как хочешь. И, знаешь, твой отец мне говорил то же самое.

– Твой отец? Раньше ты называла его Серёжей.

– Перестань. И просто выслушай. У нас… с Серёжей было много общего. Поверь, это так. Но мне иногда не хватало смелости делать то, что он делал. А когда родился ты, я поняла, что это не трусость. Это осмотрительность. Рациональность. Понимаешь? Твой отец… Серёжа был на порядок смелее меня. И что? Где он теперь? Без семьи, без сына. Может, погиб где-нибудь…

– Нет, мам. Трусость есть трусость. Как её ни называй. Но я тебя понимаю, поэтому и говорю, что тебе действительно лучше уехать. А я останусь.

– Твой отец всегда был таким же категоричным.

– Не говори мне, что я такой же! Я не он! – Максим ударил кулаком по столику.

– Я этого и не говорила.