Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 37)
Тот сидел спиной к нему. На корточках, за стулом. В ногах у него лежали папки из маминого стола.
В этом не было ничего особенного. Корноухов и Максим в последнее время часто заходили сюда, чтобы поработать за компьютером. Те, кто охотился за картиной Берга, забрали оба ноутбука, а купить новые не было возможности. И, конечно, отчим мог держать в столе какие-то свои бумаги. Если бы Корноухов повернулся к Максиму, кивнул, сказал что-то, махнул рукой – что угодно, Максим не обратил бы на него внимания, ушёл бы и вернулся позже. Однако Корноухов повёл себя странно и этим заставил насторожиться.
Он продолжал сидеть спиной к Максиму. Даже не шелохнулся. Не мог не слышать, как распахнулась дверь, но никак на это не отреагировал. Значит, растерялся. Максим, сам того не желая, застал его врасплох.
Дальше Корноухов повёл себя не менее странно. Стал торопливо складывать мамины папки на место, затем повернул голову и довольно неуклюже изобразил удивление:
– А, Максим. Я тут немного… За компьютер? Садись, садись. Я закончил.
Захлопнул дверку стола. Слишком небрежно. Показывал, что ему нечего скрывать. Изобразил довольно глупую улыбку и ушёл.
Максим растерянно проводил его взглядом – увидел в окно, как отчим неспешно заходит в мастерскую, и только после этого положил письмо назад, в шкатулку из швейного набора.
Заодно проверил компьютер. Включил его и вскоре убедился, что не может попасть в мамину учётную запись. На ней стоял пароль. Подбор имён, фамилий, дат и названий ничего не дал. Чтобы добраться до маминой переписки, нужно было для начала узнать её пароль. Как это сделать, Максим не представлял.
Прежде чем уйти, попытался хоть как-то объяснить нелепую сцену с отчимом. В итоге отмахнулся от неё. Решил, что нельзя бросаться с подозрениями на каждую мелочь, тем более такую – глупую и безобидную.
Глава восемнадцатая. Антикварный магазин
– Каким стал бы Александр Македонский, если бы родился сейчас, где-нибудь под Рязанью, в семье учителя физкультуры?
– Что? – Аня посмотрела на Максима.
– А каким был бы Магеллан в наши дни, когда по его проливу давно ходят туристические корабли? Или леди Годива, когда публичное обнажение приносит только административный штраф и подретушированную фотографию в таблоиде, сразу после рекламы холодильников?
– Ты это к чему?
Аня, мигнув поворотниками, свернула на Сретенский бульвар.
– История порождает героев. Точнее, даёт им шанс проявить себя. Жизнь натягивается, как струна – поющая и готовая лопнуть в любой момент. И человек в такие минуты прекрасен. Как Македонский, как Магеллан. Смерть остаётся неотвратимой, но её принимают не как величайшее зло, а как неизбежную бюрократическую данность. Как повышение цен на гречку или очередь в паспортном столе. Когда готов отдать жизнь, когда понимаешь, что есть вещи поважнее твоего собственного биологического существования, ты развенчиваешь смерть. Возвышаешься над ней. И тебе открывается подлинный человеческий мир. А в филистерском раю правит смерть. Никто так не боится умереть, как обыватель, живущий на пособие или проводящий будни в душном офисе по соседству с разгорячённой громадиной многофункционального принтера и кулером на девятнадцать литров структурированной артезианской воды. Когда увязаешь в быту, ты привязываешься к обеспеченному тебе комфорту и превозносишь свою жизнь выше всех идеалов, а значит, обрекаешь себя до конца дней слушать неотступное зловонное дыхание смерти. Каждый день, каждую минуту. Даже в мгновения настоящего счастья.
– Ого! – Аня не ожидала, что Максим так ответит на её замечание о страхе перед смертью. – Это опять какая-нибудь цитата?
– Почти, – Максим кивнул. – По словам мамы, примерно так говорил мой отец. Как раз перед тем, как оставить нас.
– Да уж. И ты… ты с этим согласен? Ну, про натянутую струну, про очереди в паспортный стол?
– Не знаю, – честно признался Максим.
Он и сам не ожидал, что произнесёт это вслух. Настроение было паршивое. Опять до поздней ночи провозился с зашифрованным письмом. Не продвинулся ни на шаг. И даже во сне продолжал без толку подбирать ключевые слова, переставлять буквы. В итоге проснулся с головной болью.
Последние два дня внутри зрело недовольство собой и окружающими. Застывшее, свербящее чувство неудовлетворённости, будто забыл что-то сделать или сказать, будто упустил что-то важное и никак не можешь понять, что именно.
– А мне нравится быт, – Аня щёлкнула по ёлочке ароматизатора. – Нравится домашнее тепло. Ёлка с гирляндами под Новый год. Торшер перед креслом. Укрыться под пледом, поставить рядом чай с лимоном и корицей, читать какую-нибудь уютную книгу. Встречать гостей, болтать о чём-нибудь весёлом. Смотреть, как играют дети. Не знаю, как там со зловонным дыханием смерти… Умирать проще, чем жить. Ну, то есть я не понимаю, почему выбор именно такой. Но мне кажется, что всё это – про смерть и пренебрежение жизнью – говорят в основном те, кто не умеет жить. То есть, в общем-то, несчастные люди. Да и зачем
– С друзьями, новогодними игрушками и детьми?
– Ну да! И эта серединка как раз для меня.
– Здесь, в Москве, или в Мадриде?
– Не знаю, – рассмеялась Аня. – Пока не думала.
Максим прикрыл глаза. Голос Ани и то, что она говорила, успокаивали. Если с Кристиной ему хотелось остаться наедине, вдвоём, отгородившись от всего мира высокими, под самое небо, стенами, то с Аней его тянуло открыться миру: общаться, смеяться и, да, наряжать новогодние ёлки. Диме повезло. Максим и сам не отказался бы от такой сестры. Неожиданно подумал, что, быть может, у него где-то там, бог знает где, уже давно появились сёстры или братья. Неприятная мысль. Ядовитая и вновь поднимающая ненависть к отцу.
– Я бы не против однажды вернуться в Мадрид. Там было хорошо. Но и Москва мне нравится. Всё-таки родной город.
Утром Аня встретила Максима на «Комсомольской» и теперь везла на Новый Арбат. Там, недалеко от одного из домов-книжек, до сих пор работала «Изида». Судя по тому, что удалось найти в интернете, она теперь превратилась в обычный антикварный магазин. Директором значился Покачалов. Мама упоминала эту фамилию. Кажется, он был среди основателей «Изиды», и Максим надеялся услышать от Покачалова, над чем работал отец перед исчезновением.
За последние дни Максим не узнал ничего важного. Дима и Аня больше занимались учёбой – готовились к сессии, не хотели пропускать занятия. Максим не мог их в этом упрекнуть. Кристина в понедельник вернулась в хостел. На предложение пожить в Клушино, чтобы не рисковать и лишний раз не показываться в Москве, ответила уклончиво. Она была разочарована тем, что Максим и сам не понимал, чего теперь добиваются люди, похитившие её отца.
Вчера вечером Максим предупредил всех, что поедет в «Изиду». Аня вызвалась его подвезти. Сказала, в среду важных занятий у неё нет. Казалось невероятным, что Шмелёвы, несмотря на всю обеспокоенность, по-прежнему думали о семинарах, зачётах, экзаменах. В итоге Максим решил, что они так до конца и не поняли опасность ситуации.
– А ты? – Аня посмотрела на Максима.
– Что я?
– Ты бы хотел жить в Москве? Кстати, почему ты не переехал в общагу? Дима говорит, у вас многие живут на Михалковской. Из Клушино, наверное, трудно ездить каждый день.
– Я езжу не каждый день.
Больше Максим не добавил ни слова. Не хотел сейчас об этом говорить.
Посмотрел на розовое здание Московской городской думы с его дюжиной колонн – тяжёлых, неуместных на фоне двух- и трёхэтажных фасадов. С печалью подумал, что так и не полюбил Москву. Знал парочку хороших мест, мог при случае порекомендовать кому-нибудь из приезжих неплохой музей или парк, читал об истории улиц и зданий и всё же родным этот город не называл.
Считал Москву лишь наваленными в кучу обрывками разных эпох и стилей, аляповатым уродцем, слепленным из осколков десятка других городов, накрепко стянутым десятиполосными клёпками МКАДа, а теперь и захватившим ближайшее Подмосковье жадными щупальцами метрополитена. В этом городе звучало так много голосов, а своего единого голоса не было. Город, куда приезжали работать. Город, которым привыкли пользоваться. Город, в котором всё временное оказывалось постоянным, а всё вековечное низвергалось слишком легко и безропотно. И как бы ни прятали его уродство под километрами тротуарной плитки, парковых насаждений и горящих в ночи витрин, оно неизменно давало о себе знать.
Максим попросил Аню заехать на Пречистенку. Хотел увидеть особняк, изображённый Бергом, и по возможности заглянуть внутрь. Знал, что особого смысла в этом нет, но, оказавшись рядом, решил не упускать такую возможность.
Припарковались в глубине Барыковского переулка. До особняка прошли пешком и обнаружили, что попасть туда не удастся. В здании обосновалась частная компания, и взглянуть на главный фасад можно было только издалека, через решётку.
Мама уже показывала современную фотографию особняка, и Максим сейчас не удивился, увидев, что тот совсем не похож на особняк с картины Берга. Теперь это было совершенно другое здание с неказистым, заполненным чёрными иномарками двориком, с автоматическими воротами и стоящими на въезде охранниками в чёрных пиджаках. Правый флигель, на углу Пречистенки и Барыковского переулка, оказался вовсе изуродован: в тридцатые годы его перестроили в жилую пятиэтажку. Она, в общем-то, была не такой уж страшной, однако при уцелевшем флигеле со стороны Сеченовского переулка смотрелась неуклюжей опухолью с наростами куцых балконов. От изначального ансамбля, намеченного при Архарове, а затем доведённого до ума при Бибикове, здесь почти ничего не сохранилось.