Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 39)
– Аня!
Максим растерянно посмотрел на Аню. Этот крик её напугал. Но когда из-за стеллажей показалась худенькая девушка в некоем подобии сарафана, надетом поверх тёмно-синей сорочки, Максим понял, что Покачалов позвал свою помощницу.
– Постой на кассе. Я отойду. – Покачалов говорил это, не отрывая взгляда от символа с картины Берга.
Затем вышел из-за стола и торопливыми неуклюжими шагами отправился в дальний угол магазина. Максим не знал, нужно ли ему стоять здесь и ждать, но в конце концов проследовал за Покачаловым. Задержался только, чтобы забрать распечатку.
Глава девятнадцатая. Архив «Изиды»
В магазине было неизменно тихо. Старичок, единственный покупатель, отошёл от витрины с книгой и осматривал группу бронзовых, покрытых патиной бюстов. Впрочем, если судить по его одежде, покупателем он был сомнительным, способным разве что купить крохотную брошку или какую-нибудь другую мелочь. Дела «Изиды», надо полагать, шли скверно.
Покачалов, при низеньком росте, был полноват, что не мешало ему легко лавировать между выставленными товарами. Он привёл Максима и Аню к двери – выкрашенной в тёмно-вишнёвое и потому незаметной среди настенных панелей. Не оборачиваясь, отпер её и скользнул во внутреннее помещение. Дверь при этом не закрыл, показывая, что приглашает идти следом.
Они прошли две комнаты, напомнившие хранилище Русского музея, если не считать того, что бесчисленное количество антикварных товаров здесь лежало в невообразимой тесноте и мешанине. Настоящая свалка древностей. Впрочем, Максим не сомневался, что Покачалов тут неплохо ориентировался и мог без труда найти всё необходимое.
Высокие, под потолок, деревянные и металлические щиты были увешаны живописными полотнами, шпалерами и спрятанными под стекло пастельными рисунками. Один на другом громоздились дубовые сундуки с коваными ручками, частично прикрытые коврами и поверх уставленные латунными и медными светильниками. Отдельно возвышались книги в кожаных и коленкоровых переплётах, а по соседству с гипсовыми бюстами советских лет ютились страшные племенные маски, напоминавшие оставленного отцом Ямараджу. Незастеклённые полки с какой-то рухлядью висели даже над дверью, а в углу второй комнаты была оборудована кухонька с эмалированной раковиной и длинным изогнутым краном.
Третья комната оказалась последней. Покачалов на ощупь щёлкнул выключателем. Проморгавшись, зажглись люминесцентные лампы, и в синеватом свете Максим увидел, что по всей длине стен крепятся двойные стеллажи. На них распухшими рядами стояли картонные коробки, перемежаясь папками, свёртками, подшивками – всё это смотрелось неопрятно. Окон в помещении не было, и пахло тут старой пылью, а воздух казался плотным, тяжёлым.
В центре комнаты, и без того стеснённой стеллажами, высился двухметровый тёмно-зелёный шкаф из рассохшегося дерева. Он был испещрён узкими выдвижными ящичками, каждый из которых украшала пластиковая табличка с написанными от руки указателями. За шкафом прятался стол с громоздкими витыми ножками. Стула или табуретки возле него не нашлось.
В духоте Покачалову приходилось отирать платком раскрасневшийся лоб и короткую раздутую шею. Аня осталась возле двери, а Максим, позабыв о головной боли, прошёлся вдоль стеллажей, рассматривая надписи на коробках. В каждой из них, судя по всему, был архив одного из тех многочисленных дел, которые в своё время вела «Изида». Изредка удавалось опознать почерк отца.
– Здесь всё, – тускло сказал Покачалов.
Перед Максимом лежала долгая хроника из жизни Шустова-старшего. «Тибет», «Боливия», «Шри-Ланка», «Сомали», «Суматра». Увидев эти надписи, Максим почувствовал давно забытое воодушевление. Захотелось внимательно изучить содержимое каждой из коробок. Узнать всё, чем болел и что искал отец. Когда-то Максим с жадностью вчитывался в скупые письма из его переписки с мамой, а теперь вдруг оказался перед полноценным архивом, бóльшую часть которого, конечно, собрал именно отец. Где-то здесь, быть может, упоминался и сам Максим. Ведь Шустов-старший мог из какой-нибудь экспедиции прислать письмо с вопросом о сыне или с просьбой передать ему привет… Максим стиснул зубы. Головная боль вернулась. И чем сильнее он напрягал челюсти, тем более глубокой она становилась. Безумие. Максим заставил себя отвернуться от стеллажей. Посмотрел на Аню в надежде успокоиться.
Сейчас Максим ненавидел себя за неожиданный интерес к тому, чем занимался отец. Сдавленно спросил:
– Где?
Покачалов снял со стеллажа одну из коробок. И сделал это слишком легко, без видимых усилий. Максим заподозрил неладное. Коробка отличалась от большинства других. Её не распирало от чрезмерного заполнения, стенки не были укреплены скотчем, и рядом не лежало никаких дополнительных папок.
– Здесь то, что вас интересует.
«Скоробогатов. 2006–2010». Покачалов не обманул. Если верить надписи, это действительно был тот самый архив. Максим с подозрением приблизился к нему. Приподнял ничем не закреплённую крышку.
– Это шутка?
– Что? – Покачалов изобразил удивление.
–
– Любопытно, любопытно. – Наигранная улыбка.
Платок уже был весь влажный, но Покачалов продолжал настойчиво обтирать им лицо и шею.
Белая картонная папка с хлопковыми завязками. Слишком лёгкая, чтобы содержать что-то действительно важное. И уж конечно, сюда не могли уместиться результаты четырёхлетней работы.
Максим небрежно развязал узел. Открыл папку. Единственный листок. Синяя гелевая паста. Знакомый почерк.
– Что там? – не удержалась Аня.
Максим не ответил. Ему казалось, что над ним издеваются. Пробежал взглядом по аккуратно выведенным строкам. Это было стихотворение. Что-то про
– Где остальное?
– Я же сказал, это всё, что есть, – Покачалов притворился обиженным.
– И что это значит?
– Что?
– Это! – Максим терял терпение.
– Ах, это.
Покачалов, не отнимая платка от шеи, подошёл к Максиму. Так долго смотрел на листок, будто видел его впервые. Затем со сдержанной улыбкой ответил:
– Это, надо полагать, стихотворение.
– И что оно означает?
– Хм… Я думал, вы мне скажете. Ведь вы
Максим, прикрыв глаза, вздохнул. Понял, что больше ни минуты не выдержит в душной каморке. Развернулся, чтобы уйти.
– Рад был помочь, – осклабился Покачалов и даже чуть поклонился.
– Спасибо, – Аня подошла к шкафу с картотекой. – Ещё раз простите, что заявились вот так, без приглашения.
Голова была на пределе. Максима сейчас раздражало всё. И совершенно неуместная вежливость Ани – в первую очередь.
– Знаю, вы дружили с Екатериной Васильевной, – продолжала Аня.
«Господи, о чём она? Что она несёт?!»
– Думаю, Екатерина Васильевна будет рада, если вы её навестите в больнице.
«Что?»
Максим задержался на пороге. Происходившее окончательно превратилось в какой-то абсурд.
– Вот как, – прошептал Покачалов. – Да, конечно. А что, если не секрет… Что-то серьёзное? Ну, я имею в виду, если она в больнице…
– На Екатерину Васильевну напали.
«Что за бред? В этой духоте все помешались?»
Максим хотел одёрнуть Аню. Вывести её из магазина, на улице потребовать объяснений.
– А как… Почему, собственно, на неё напали? – Со лба Покачалова катились мутные капли пота.
– Мы сами всего не знаем, – Аня пожала плечами. – Думали найти ответы здесь, – Аня показала на пустую коробку, затем взглянула на оставленный Максимом листок.
– Вот как… Да, понимаю… – Покачалов растерялся.
Максим наконец понял, чего добивалась Аня. Всё равно злился на неё, но заставил себя молчать. Ждал, что произойдёт дальше.
– И как? Как она?
– Получше, – осторожно ответила Аня. – Но ей пришлось тяжело.
– Да уж, – Покачалов отчего-то коснулся предплечья левой руки. – Понимаю.
– Она лежит в Первой Градской. Вы приходите.
Аня развернулась, готовая пойти вслед за Максимом, но тут Покачалов её остановил:
– Послушайте.
Аня и Максим замерли. Терпеливо ждали, пока Покачалов весь оботрётся влажным платком и, одолевая сомнения, заговорит. Теперь его голос не был таким издевательски услужливым.
– Мне правда жаль, что с Катей вот так… Я не думал, что всё это опять всплывёт. Думал, всё закончилось. И когда вы… Я думал, это Шустов… Ведь это не он вас подослал? Конечно, нет. Было бы глупо…
– Почему в коробке ничего нет? – с дрожью спросил Максим.
Не хотел подыгрывать Ане, но сделал так вопреки собственному желанию. Представил, что мама в самом деле попала в больницу. На неё напали. Разбили ей голову, как и отчиму. И внутри гнев смешался с отчаянием. Горьким осознанием собственного бессилия.