Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 38)
Нужно было ехать дальше. На самóй Пречистенке ответов не нашлось.
Проехали Волхонку и, в последний момент проскочив светофор Боровицкой площади, оказались на Моховой. Максим с сомнением смотрел на бронзового, вооружённого мечом и крестом Владимира, на серую коробку Ленинки и вечно сутулого, облепленного голубями Достоевского.
Не верилось, что справа, на месте Манежа, когда-то шумел настоящий рынок. Там торговали мхом, деревом, керамикой. У стен Кремля протекала Неглинная. В ней ловили рыбу, а правый берег – тот, где теперь лежал асфальт Моховой и где Аня вела свой салатовый «Дэу Матиз», – был высоким, холмистым. На холмах стояли церкви, терема, каждый из которых был отдельным мирком, а по соседству с моховым рынком виднелись мельницы, тянулись рыхлые полосы овощных грядок. Чуть в стороне, возле Боровицких ворот, шумел Ленивый Торжок со своими возчиками, торговцами, лодочниками.
Обо всём этом не осталось даже памяти. Холмы сровняли, реку спрятали под землю, сковали кирпичными сводами, превратили в грязный сток плесневелого коллектора. Максим с сожалением думал о старой Москве – чаепитной, ленивой и провинциальной. Ту Москву он мог бы в самом деле полюбить и назвать родной.
Наконец добрались до Нового Арбата. В плотной и пёстрой застройке не сразу нашли «Изиду», а когда нашли, увидели, что она ещё более скромная, чем им показалось по фотографиям в интернете.
Небольшой магазинчик с бордовыми панелями на стенах и красными вытоптанными ковровыми дорожками между стеллажей и застеклённых шкафов. Магазинчик был завешан ткаными абажурами, полотнами масляной живописи, киноафишами, иконами в серебряных и деревянных киотах, заставлен антикварными стульями, лампами, всевозможными поделками из камня и страшными механическими куклами. Вся эта древняя рухлядь в целом смотрелась интересно, но Максим не смог бы выделить здесь что-то отдельное, по-настоящему красивое и притягательное. Из покупателей им с Аней встретился лишь один старичок. Он застыл над разворотом спрятанного в витрине фолианта и в своей неподвижности сам казался очередной древностью, привезённой сюда для продажи.
Максим в сомнении остановился у стеллажа с фарфоровыми статуэтками. Подумал, что здесь, как и в особняке на Пречистенке, не найдёт ничего важного. Захотелось развернуться и уйти. Если бы рядом не было Ани, он бы так и поступил. К тому же дома ждала установленная в маминой комнате скрытая камера.
Когда Максим признался, что не может получить доступ к маминой почте, Дима сразу предложил воспользоваться его шпионским набором, а в понедельник вечером привёз камеру – неприметную, сделанную в форме брелока. Заложили её в папку с университетскими работами Максима. Она давно лежала на столе и подозрений не вызывала – с тех пор как Максим перешёл на мамин компьютер, он нередко оставлял у неё свои бумаги. Камера была направлена на клавиатуру. Аккумулятора и внутренней памяти хватало на шестнадцать часов автономной работы, и Дима рассчитывал заснять, как Екатерина Васильевна вводит пароль. Максиму эта затея не понравилась, однако он понимал, что другого выхода у них нет. Ему нужно было добраться до переписки с краеведом.
– Ты чего? – Аня уже прошла вглубь магазина и теперь вернулась за Максимом.
– Всё в порядке. Идём.
Серый, местами растрескавшийся потолок казался непривычно низким, давящим. Матовые трубки люминесцентных ламп издавали едва различимое гудение, а две хрустальные люстры висели исключительно для продажи, в них даже не было лампочек.
Через узкий проход между сгруженных одна на другую картин в массивных резных рамах Аня и Максим пробрались к столу продавца.
На столе неровными стопками возвышались книги в потемневших переплётах и синие, ещё не запечатанные почтовые коробки с бережно выведенными именами и адресами. С краю лежала раскрытая подшивка «Брачной газеты» за 1917 год.
«Кине-Режиссеръ (военный), 26 лѣтъ, серьезный, ищу жену-друга, любящую искусство, съ капиталомъ не менѣе 40,000 рубл. для собственнаго производства кинематографическихъ лентъ, барышню или вдову не старше 35 летъ. Званiе и красота безразлично. Прошу писать серьезно».
«Надоѣла неполная жизнь безъ любви, безъ нѣжнаго чувства, откликнись недурная, честная, интеллигентная, не меньше средняго роста, добродушная дѣвица. Мнѣ 20 лѣтъ, состою на государевой военной службе, фармацевтъ».
Прочитав последнее объявление, Максим усмехнулся. Вспомнив, что Анин отец возглавляет московский филиал какой-то фармацевтической компании, показал Ане газету и только сейчас увидел, что за столом сидит продавец.
Это был невысокий мужчина лет пятидесяти, с сальными волосами, приглаженными так, чтобы хоть отчасти прикрыть лысину на макушке. Одетый в коричневую двойку и полосатую рубашку с закатанными рукавами, он застыл над клавиатурой и теперь с интересом разглядывал Максима.
– Вы Покачалов, – уверенно сказал Максим.
Продавец неопределённо кивнул, а в его взгляде промелькнул страх.
Максим наконец понял, почему захотел уйти из магазина, едва они с Аней пересекли его порог. Ум услужливо подбрасывал противоречивые доводы, но истинная причина была проста: Максим опасался именно такого взгляда. Взгляда, в котором страх перемешается с узнаванием. Максиму было неприятно, что он в свои девятнадцать так похож на отца.
– Мне нужно с вами поговорить.
– Вот как. – Покачалов убрал руки от клавиатуры. – И о чём же?
Максим замешкался. Чувствовал, что разговор нужно начать как-то иначе. Голова теперь болела ещё сильнее. Пульсировала тупыми уколами под теменем. В магазине было пыльно, душно, а к общему раздражению примешивалось недовольство собой. Максим так толком и не подготовился к этой встрече. Надеялся, что слова найдутся сами.
– Вы уж простите, что мы пришли вот так сразу, – улыбнулась Аня, – надо было, конечно, позвонить. Но мы не знали, открыта ли до сих пор «Изида». Ведь столько лет прошло.
Аня говорила вежливо, но здесь её улыбка ничего не значила. Покачалов даже не посмотрел на неё, а только прошептал:
– Любопытно, да, любопытно.
– Когда вы в последний раз видели моего отца? – прямо спросил Максим.
Покачалов бережно провёл по макушке ладонью. Затем как-то рассеянно усмехнулся и кивнул, словно продолжая внутренний разговор. Максим с напором повторил вопрос.
– Вашего отца? О ком вы?
– О Шустове Сергее Владимировиче.
– А, так вы, стало быть, его сын?
Если Покачалов надеялся изобразить, что только сейчас узнал Максима, то сделал это неубедительно.
– Я хочу знать, над чем работал отец в последний год. Перед тем как исчез.
–
– А разве нет?
– Не знаю, не знаю. Всё может быть.
– Отец работал на Скоробогатова.
– Предположим.
– И подключил к этой работе «Изиду».
– Всё может быть.
Покачалов постепенно успокаивался.
– В «Изиде» вели архив дел, – наставал Максим.
– Предположим.
– Значит, у вас должны быть хоть какие-то материалы по Скоробогатову.
– «Изида», знаете, с тех пор изменилась. Мы теперь – вот, – Покачалов неопределённо развёл руки, – только покупаем и продаём. Быть может, хотите подобрать что-нибудь? Сейчас, знаете, спрос на фарфоровые фигурки футболистов. Пятидесятые годы, Ленинградский завод. От шестнадцати тысяч. Считайте, даром.
– Мне нужен архив.
– А зачем мне что-то хранить, если старые дела давно закрыты?
Максим почувствовал, как Аня взяла в ладошку пальцы его правой руки, и сдержался, не стал грубить в ответ.
– Екатерина Васильевна говорила, вы человек бережливый, – произнесла она с неизменной улыбкой, – и будете хранить старые документы так же надёжно, как храните свои товары.
– Вот как? – Покачалов рассмеялся тихим мокротным смехом. – Что же она ещё говорила?
– Что вы нам поможете. Потому что были хорошим другом Сергея Владимировича.
– Хм… Любопытно. Так что же вас интересует?
Аня крепче сдавила пальцы Максима, и он постарался ответить без напора:
– Нас интересует последнее дело отца.
– У вашего отца, знаете, было много дел.
Покачалов окончательно расслабился. Если он и боялся чего-то, то этого не случилось, и страх в его глазах сменился игривым упрямством. Кажется, его забавляло такое общение.
Максим высвободил руку, опустил её во внутренний карман всегда расстёгнутого пиджака. Достал сложенный листок.
– Меня интересует
В столе у мамы до сих пор лежала распечатка присланных Погосяном материалов. Максим сделал копии ещё на прошлой неделе, а сегодня, отправляясь в «Изиду», захватил одну из них – увеличенный фрагмент рентгенограммы, где смутно проглядывала человекоподобная фигура с распростёртыми руками и полукружием взошедшего над головой солнца. Один из трёх одинаковых символов, обнаруженных на внутреннем слое «Особняка».
Максим сразу понял, что удар пришёлся в цель. Покачалов изобразил равнодушие, даже отвлёкся, чтобы выключить монитор спрятанного за книгами компьютера, но страх в его глазах вспыхнул с прежней силой. Он, конечно, узнал символ. И Максим не дал ему опомниться:
– Покажите архив, и мы уйдём. Вы нас больше не увидите.
Покачалов, привстав на стуле, склонился над распечаткой рентгенограммы. Поднёс к листку руку, но так и не прикоснулся к нему. Оттопырив пальцы, вновь провёл ладонью по макушке и вдруг тонким, срывающимся на визг голосом прокричал: