Евгений Решетов – Неужели это было?#поправдеговоря:) (страница 3)

— Серёга, побежали к тому дому! Там темно и окна не светятся.

Вскоре стена приняла двойной упругий удар. Бурлящий вспененный поток, под уклоном, сливаясь воедино, с шипеньем уходил на газон. Отлетающие, вместе с мелким камешками, брызги организовались, как на водопаде, в водную пыль. Внезапно, над их головами вспыхнул яркий свет и, с шумом распахнулось окно.

— Вот заразы! Убирайтесь немедленно. А не то, я на вас борщ вылью!

Молодые люди, уже не в силах остановить начатый процесс, продолжали крошить мощным напором несчастную стену. Подняв на окрик головы и, выполняя команду сверху, мелкими боковыми семенящими шажками, они всё же синхронно сдвинулись в сторону. Приняв неожиданный удар судьбы и, безропотно покорившись злому року, студенты понуро, снизу вверх, обречённо смотрели на осыпающую их проклятиями толстую фурию в бигуди, не останавливая, при этом, начатое действо. Через мгновение, на них вылился поток бурой воды с останками обещанного, прокисшего борща. Их волосы и одежду затейливо украсил не съеденный бывший обед, своими узкими полосками капусты, свёклы, кляксами не разварившегося томата и лавровых листьев.

— Теперь я всё понял — двумя пальцами, брезгливо снимая с плеча остатки борща, философски изрёк Вовка.

— И что ты понял?

— Я понял, что такое настоящая мужская дружба.

Подтверждением правоты открытой им истины, послужил ответный, дружеский крепкий мужской подзатыльник.

* * *

По пути к остановке, заманчиво завлекая одиноких странников неоновыми огням, дорогу внезапно преградил знакомый уютный бар. Не раздумывая, Вовка решительно толкнул дверь. Привыкшая за годы работы ничему не удивляться, скучающая официантка, с блокнотом наперевес, неторопливо направилась к промокшим (несмотря на сухую погоду) ночным посетителям:

— Что господа желают?

— Чаю! — Много чая!!

КОЛЕСНИЦА СЕРЕБРЁННАЯ

— Ну, что 9 «А», отдохнули на каникулах?

Недовольный «внезапным» началом занятий, класс зашелестел нестройным гулом возмущённых голосов. Столь дерзкое заявление учителя-литератора расслабленным после затяжного летнего ничегонеделания школярам, ещё больше возмутило былое хрупкое спокойствие.

— Вот и ладненько! — игнорируя нарастающий протестный звуковой фон, невозмутимо продолжил куратор класса:

— Уверен, всё лето вы только и делали, что без устали читали заданную мной литературу.

— Юрий Викторович — Вы серьёзно? — возмутился Вовка такому учительскому оптимизму:

— Попытался. И шо? Открыл какое-то там «Слово» и чуть не сдох от скуки. На второй странице головой об стол ударился.

Класс дружно рассмеялся:

— И верно, кто так в наше время говорит?

— Да. Слова, все какие-то, старообрядческие. Нудьга одна!

— Вообще, можно было и короче написать — с запалом продолжил Вовка: — Один князь, лох конченный, собрал братву и пошёл соседей по беспределу кошмарить. А соседи с раёна, тоже хороши — отморозки галимые, ответку князю всыпали, по самое не хочу. Вот и парится теперь князь на шконке, да репу чешет. А чувиха его на стенку полезла от безысходности и настоящий краш-аут замутила. Типа: куда ты пропал и на как мы таперича жить будем? Довольный собой Володя, победным взглядом осмотрел веселящихся одноклассников и, с показной наивностью, фальшиво-уважительным голосом спросил:

— Юрий Викторович, я всё правильно понял? На лице учителя играла еле заметная улыбка:

— По сути — да. А теперь, представь себя, эдак лет 800-900 тому назад. Там на границе Руси и Великой Степи. И повтори своим далёким предкам, всё тобой ранее сказанное. Поймут? Не думаю. Скорее, закошмарят по беспределу.

Класс удовлетворённо загудел. Но, без перехода, учитель сразу и продолжил:

— А теперь — контрольная работа. Описать языком автора «Слова о полку Игореве» свою жизненную ситуацию. Желательно, экстраординарную. Сидящие за первой партой Андрей и Сергей с удивлением переглянулись:

— Это как?

Сергей равнодушно пожал плечами, деловито отрывая из новенькой, ещё не начатой школьной тетради для сочинений, листок в широкую полоску. Класс притих, сосредоточенно вглядываясь в такие же девственно чистые, пока ещё белые листы бумаги. Андрей рассеяно посмотрел в окно. Но там подсказки не было. Напротив, на дворе ещё властвовало лето. Густая листва отбрасывала на школьный двор, уютную тень. Захотелось на пляж…ласты, маска для подводного плавания, крабы, дружки-приятели. Он посмотрел на сосредоточенно пишущего Сергея. Он всегда такой. Молчаливый. Одним словом — хронический книгочей. В соседнем ряду Вовка тоже пишет, время от времени поднимая голову вверх и беззвучно шевеля губами, изучает свежепобеленный к началу учебного года, потолок.

— «Что за экстраординарное событие? Да ещё и описать его на дремучем языке «Слова о полке Игореве», — Думалось сидя за новенькой, пока ещё не разрисованной в стиле граффити, партой. — Событие…и что было? Каникулы. Море. Друзья».

Андрей, в поисках подсказки тоже принялся изучать потолок. Но, на ум ничего не приходило. Хотя постой, постой…почему-то, словно выплывая из тающего тумана, принимая всё более чёткие очертания, а главное — ощущения, всплыла в памяти та самая поездка. Поездка на новенькой, только что купленной машине. Прислушиваясь к себе, словно со стороны, он внезапно увидел себя в тёмной пещере. Да, одной из таких он недавно был на экскурсии. Низкие, закопчённые от частых свечей, со следами резцов, грубо отёсанные своды. Где-то вдалеке гулким эхом затихают одинокие шаги. От дрожащего огня лампадки на стене плавает неестественно вытянутая в длину тень человека в капюшоне. Он сосредоточенно что-то пишет, на закрутившемся к низу, длинном свитке. Время от времени писарь макает в глиняную чернильницу гусиное перо. Да ведь это же сам Нестор Летописец! Немного привыкнув к своему неожиданному открытию, Андрей осторожно заглянул за плечо монаха. Строчки сами собой ложились на пергамент красивыми завитушками древнеславянских буковок:

— Гой вы еси, добры молодцы да красны девицы. Баяном вещим сказ поведу о деле былинном, да неразумном.

Днесь воскресным, да утром ранёхоньким, отче мой повозку пригнал из страны далекой, где у басурман солнце красное, восходящее. Повозку новую, серебрёную, у заморского купца златом купленную. Повозка та, впряженных коней гарцующих, тьму-тьмущую вобрала, строптиво копытом бьющих, серебряной сбруей поблёскивающих.

И посадил отче мой всю родинушку нашу в повозку ту, заморскую, серебрёную. В путь-дорогу отправиться, к озеру синему, испить водицу студеную ковшами-братинами деревянными.

О Баян, соловей старого времени! Вот бы ты поход тот воспел, как повозка наша по хорошему большаку, хазарским камнем мощённым, растекалася мыслию по древу, серым волком по земле, гордым орлом под облаками. Кони гнедые под капотом копытами стучали, ничто беды не предвещало, горя горького, печали грустной.

Град проехали и кончилися пути мощённые, купеческими караванами утоптанные. Остались тропинки еле заметные, уходящие вверх, в скелы заоблачные, густой дубравой прикрытые. Неизведанные дорожки в невиданные дали уходили. А толмач-поводырь басурманский, сладокопевным голосом птицы Сирин, что странникам давеча путь указывал, тут же и умолк внезапно. Коварно. По-предательски.

Рыща по тропе Траянова, кесаря ромейского, ползли мы через лощины вверх, на горы высокие. Тут волхвов и повстречали. Волхвов древних, с клюками запыленными. Вопросил их отче:

— О волхвы вещие, не буря занесла нас через поля широкие на дорогу скельную. Куда нам путь-дорожку держать? Куда коней гнедых направить?

— Хочу — сказал он: — дорогу преломить на границе тропы скельной.

Отвечали они нам смиренно:

— Не волхвы мы вещие, а калики перехожие. А стезя та, не длинна и не опасна, и тать злой не прячется, и повозка ваша любо проедет той дорогой скельной, только немного по ухабам, да каменьям горным.

И поехали мы дорогой скельной, дорогой ухабистою, всё выше и выше в гору проклятущую стали мы забиратися. С одной стороны — обрыв глубокий, с другой стороны — скала отвесная. Дорога все выше — но у́же, а скелы все круче и отвеснее. Повозка уж, временами о трех колесах на дыбы становится, а четвертое - над пропастью зависает. Каменья острые по дну повозки грозно постукивают, растерзать возницу желая. А ездоки шеломами о крышу повозки всё бьются да убиваются, горохом зрелым по скамьям сафьяновым перекатываются.

Ох, не ведали калики перехожие, что тропа в скелах для пеших-то привычная, для повозки же — гибель гиблая.

О беда горькая, беда лютая, для путников неразумных. В очах наших кровавые зори свет возвещают, да черные тучи идут, а в них трепещут молнии синие.

Быть грому великому!

Кони гнедые устали повозку тянуть, ездоки страху натерпелись.

На дороге ров глубокий, каменья острые дно повозки когтями продирают. Железный скрежет вороньим карканьем по ущелью разносится, а обрыв бездонный алчный зев разверз.

И заржали кони жалобно, обессилившись! Перегрелись. Утомились.

Но, забрались мы всё же, на макушку горы скельной. А дубрава черная, день затмила. Два солнца померкли, тьмою все заволоклось. И предстоял теперь злобный тракт вниз спускатися, тропою откосой, змеёй извилистой, да обрывистой.

О земля русская! Уж, и за холмом ты показалась! Наконец-таки нашему взору горькому открылась.