Евгений Решетов – Неужели это было?#поправдеговоря:) (страница 5)

— Клёво! Но, по-моему, немножко тесновато — опередил другой.

— А ты, молчи салабон — не дождавшись отзыва Андрея, соратник незлобно буркнул «молодому»: — тебе по сроку службы, вообще, говорить не положено. Вот, доживёшь до моих лет

— Да, ладно, оставь его. Он, всё же, на посту — глядя на дневального, примирительно заметил Андрей: — сам таким был полгода назад. Забыл?

— А чё он лезет? Ему не положено.

В узких проходах кубрика, между рядами аскетично суровых, вертикальных двуспальных железных коек, под восхищённо завистливые взгляды и уважительные прицокивания языком молодого пополнения, модели-«деды́», любуясь собой в маленьких зеркалах, постоянно проводили парад-дефиле, с индивидуальной демонстрацией новинок армейской моды.

Другим, обязательным и непременным реквизитом отставника, был аляповато разрисованный атрибутами нужного рода войск, дорожный чемодан. Но, главная гордость — альбом. Традиционно, снаружи он обтягивался бархатом.

— Где бархо́тку достал? — с восхищением и нескрываемой завистью, прошептал сослуживец, нежно поглаживая бордово-красную мягкую поверхность.

— Да, так. С занавеса в актовом зале срезал — гордый своей находчивостью, ответствовал счастливый обладатель: — а ещё и на внутренний подбой обшлагов рукавов хватило.

— Круто! А ещё осталось?

— Конечно. Там же, целый занавес!

Андрею скучно было разглядывать эти, уныло однообразные альбомы сослуживцев. Он заранее знал их печальную участь. Рассматривать, скучно пролистывая листы, они будут всего лишь один раз в жизни. По прибытию домой. В застолье. Да и в перерыве между тостами. После чего их надёжно захоронят, где-нибудь в глубине пыльной антресоли. У всех одинаковые, растиражированные в части, знакомые до изжоги, фотографии. Или же, скучные, никому не известные и, совершенно не интересные, незнакомцы. Вот, я на «гражданке», с обязательной сигаретой в зубах. А это я с дружками. Здесь мои проводы в армию. Принимаю присягу с автоматом. Чистка картошки на камбузе. Побелка бордюров в части. Групповые фото на фоне сарая. Здесь интересней — смена караула. Ротный с пистолетом в кобуре и я, с карабином. Но, получался и креатив. Особо одарённые служилые, творчески переосмысливая будничное однообразие службы мирного времени, пытались привнести, что-нибудь, по-военному, настоящее. Равнодушно пролистывая страницы, Андрей невольно остановился на одном, не характерном для их части фото. Чёрно-белая фотография. На дальнем плане боевые корабли, с опущенными на причал трапами. Устремляясь к ним, спиной к зрителю, по тревоге спешно бежит группа моряков. Всё бы ничего. Но! К затылкам бегущих приклеены, обращённые к нам, непропорционально большие лица сослуживцев, с равнодушно беспечным выражением лица (тех самых стоящих у сарая), никак не присуще бегущему человеку. На переднем плане, с неестественно большой физиономией, при маленькой несущейся фигурке в стремительном забеге, мечтательно улыбался с сигаретой в зубах и сам владелец альбома. Посвистывая от еле сдерживаемого душащего смеха, Андрей, указывая на головастиков с невозможно вывернутыми на 180 градусов назад головами, беззвучно спросил — что это?

— А, это. Вырезал из военного журнала фотку и приклеил к головам наши лица. Затем перефотографировал. Видишь? Все получились, как настоящие — с гордостью ответил собеседник:

— Прикинь, ну классно же вышло, а?

— Да, классно. Спасибо, что в этой фотке обо мне забыл.

Массивные альбомы, облачённые в парадный бархат, зачастую богато украшались бронзовыми уголками на заклёпках, с непременно внушительным, по типу средневекового манускрипта, замком-защёлкой. Многочисленные страницы (на зависть навсегда ушедших из обихода семейных альбомов), бережно прокладывались между собой, листами тончайшей, полупрозрачной, благородно-матовой папиросной бумаги. Каждый увесистый фолиант, у всех одинаково начинался с невзрачной вклейки из пожелтевшей газетной вырезки, непременно обрамлённой траурной рамкой. Внутри — сухой, казённый текст: «Приказ министра обороны» о персональном призыве на воинскую службу владельца альбома. И всё же, в общем унылом и занудно-тоскливом однообразии, веселило одно. Обязательные виньетки-орнаменты в виде самолётов, танков и кораблей, обрамляющих фото. Но, главное — самодеятельные сюжетные рисунки на внутренней, левой стороне разворота. Андрей искоса, но с нескрываемым удовольствием, наблюдал за творческим процессом, высунувшего от усердия язык, очередного «монументалиста», дерзающего либо в жанре батальной живописи или сентиментального романтизма. С кораблями, танками и самолётами всё понятно и предсказуемо. Там непрерывный бой, с непременным личным участием военнослужащего мирного времени. Гораздо интереснее лирическая тематика. Здесь у автора вволю разыгрались, вполне под стать возрасту, буйные эротические фантазии.

А именно. В лучах заходящего солнца, величаво в волнах шествует корабль с наполненными ветром парусами, но, почему-то вопреки волновой теории из школьного учебника физики, флаги на концах мачт упрямо полощутся по ветру. Но, почему-то, в противоположную, не подветренную сторону! Так и получается. Паруса в одну сторону, флаги — в другую. Ну, да ладно. Авторское видение. Бывает. Главное на полотне другое: сидящая на горном кряже, прямо над отвесным обрывом, машущая платочком, вслед уходящему паруснику, девушка. Девушка, непременно, обнажённая. Из одежды у неё, уже упомянутый, крохотный платочек. Юная красавица, нелогично игнорируя кораблик, грустно смотрит на зрителя. Лицо схематично, но остальные интимные детали девичьего тела прописаны, с особой мужской тщательностью. Прямо под мышкой красавицы, вопреки анатомии, сразу растёт острая, упругая грудь. Ноги, непропорционально длинные. А частые пальцы на стопах, напоминают прореженные зубцы прямоугольной расчёски. Ниже под рисунком, скупая подпись: - «в память о суровых воинских испытаниях». Полчища обнажённых дев, перекочёвывали из страницы на страницу. Небогатая авторская фантазия помещала их либо на фоне стреляющих боевых крейсеров, или же, несущихся в клубах пыли и дыма, могучих танков. На последней странице — классика жанра. Уходящий в тоннель последний вагон поезда с отставником, прощально размахивающего бескозыркой и, непременно, обнажённой девушкой с платочком, сидящей нежной розовой голой попкой прямо на железнодорожной насыпи. Да, да. Нежной попкой, на острой щебёнке, щедро политой гудроном. Хотя бы раз в жизни, проезжая на поезде, Андрею подвернуло бы счастье испытать мужскую радость, увидев такую обнажённую красавицу провожающую поезд!

Сбор закончен. В сумке нехитрый скарб запасника. Бритвенные принадлежности, небольшая стопка писем, сувениры-безделушки из города службы в подарок родителям и пяток-другой армейских фотографий. Складывая в чёрный бумажный пакет, он невольно остановился на некоторых из них. Парадные, по форме, в полный рост, с бескозыркой, слегка сдвинутой на затылок, были скучны и банальны. Отличаясь между собой лишь количеством лычек, присвоенных очередных званий. Андрей видел откровенную скуку и фальшь постановочных фотографий. Однако и сам, позируя в студии, послушно выполнял шаблонные команды фотографа. Уже стоя под софитами безжизненным манекеном, в стандартно искусственной позе, всё же по команде, делано застывал, монументально преисполняясь собственной значимостью. Понимая, что это всего лишь пустая, но обязательная дань воинским, банальным традициям. Он знал, все эти звания никоим образом ему не пригодятся в последующей жизни. Душевней были другие фото. Где он, остриженный наголо, несуразный, в не подогнанной по размеру форме, с непонимающим взглядом на внезапно изменившуюся жизнь, только-только начинает службу. Или из последних. Он дневальный, со штыком-ножом на ремне, сидит на тумбочке с раскрытым томиком Стругацких. В глазах, нескрываемый озорной оптимизм предстоящей впереди длинной и, непременно успешной жизни.

— Вот и всё, Андрей. Давай прощаться — стоя в дверях КПП, Савельич, ротный старшина, протянул руку. И, как бы незаметно, цепким, но всё же одобрительным взглядом, привычно окинул уставну́ю, не перешитую увольняемым отставником форму.

— А где чемодан? — глядя на лёгкую, полупустую спортивную сумку с ремнём через плечо, удивился Савельич.

— Всё моё, уже на мне — не по-военному дёрнув плечами, непринуждённо усмехнулся Андрей. — Что, даже и альбома нет?

— Вы удивитесь. Но, альбома нет.

Такой неожиданный поворот нарушения незыблемости вековых традиций, растерявшийся старшина увидел впервые. Немного помялся:

— Куда после службы?

— Ещё не решил.

Вдруг, в глазах старшего мичмана блеснула искорка внезапной мысли:

— Слушай, возвращайся к нам. Но, только уже офицером. Я в людях, за годы службы, хорошо разбираюсь. Из тебя получится толковый командир. Жилка есть. Как там, у классиков «…слуга царю, отец солдатам»? Подумай, а?

— Нет, Савельич. Не военный я человек. Не моё.

Мужчины обнялись. Стоя одной ногой на «свободе», Андрей, теперь уже навсегда расставаясь, улыбнулся ротному:

— Прощай старшина. Не поминай лихом. Помнишь у Пушкина «…друзья вспоминают минувшие дни и битвы где вместе рубились они».

* * *

Спустя много лет, прогуливаясь вечером с собачкой, Андрей вынужденно остановился у большого мусорного контейнера. Пёсик напряжённо застыл, нервно внюхиваясь в угол бака, изучая оставленные ему особыми метками, послания от собратьев. Мужчина терпеливо ждал, равнодушно осматривая, уже так надоевшую собственную улицу. Его рассеянный взгляд упал на лежащий немного поодаль, массивный яркий прямоугольный предмет. В последнюю минуту, он всё же успел одёрнуть свою собачку, коварно занёсшую в изготовке над таинственной вещью, поднятую заднюю лапу. Нагнулся. Перед ним, обтянутый тёмно-красным бархатом, с массивными бронзовыми уголками, парадный альбом. Новенький. Пару раз открывали. Присел. Начал листать длинные прямоугольные картонные страницы. Частые фотографии незнакомых людей в военной форме. Одиночные фото. Групповые. С оружием. И без. Стало скучно. Захлопнул. Нежно погладив бордово-красную мягкую поверхность альбома, бережно, положил обратно, сделанную с любовью, но ставшую теперь уже ненужной, чью-то память.