Евгений Разумов – Археология пути (страница 51)
Мышление как осознанное перемещение наоборот должно играть прагматическую роль, пока оно не обращается к области стресса и метапознания. На самом деле формирование символов вполне можно связывать со стрессом как властным проявлением и поэтому символический код можно считать некоторой основой, которая позволяет формировать само властное поле, определяющее себя как производную от самого нахождения в состоянии неустойчивости. В этом смысле расписание или общественное время – это символ управления стрессом как стремлением сделать невозможное, стремлением успевать даже тогда, когда происходят сбои в движении транспорта, организаций и органов, тратить дополнительное время, поглощая все неопределённости своей готовности успевать как выполнять труд следования норме, поскольку личное несоответствие расписанию всегда оказывается неоправданным в отличие от вседозволенности задержек для общественных систем.
Загадочной областью выступает и идея метапознания как невозможной и неоптимальной повседневной логики, которая должна находить неправдоподобные объяснения для происходящего лишь чтобы оставаться в границах «действительности». В этом смысле научная логика и критический подход формально должны представлять собой более совершенные методы, однако в действительности они также не лишены особых форм символизации, что также рассматривал Пьер Бурьдё[Бурдье, 2008; Bourdieu, 2010] и применительно к «научным школам» и к выпускникам тех или иных учреждений, которые используют это наследие для скорее для символической борьбы в хозяйственном поле, чем для справедливого поиска объективности.
***
Здесь мы можем вернуться к рассмотрению познания нового как свойство готовности к труду, а именно особой способности вбирать объективную действительность, то есть осваивать объекто-среду путём построения новых путей, таких как способы взаимодействияс приобретёнными благами, как физического, так и мыслительного, информационного пространств. В этом смысле символ часто возникает в качестве иллюзии пути, как того следа на карте, который оставляет записывающий передвижение приёмник карманного вычислителя. Конечно, современные приложения способны накладывать графики высот и частоты сердечных сокращений, вычислять скорость поглощения кислорода, а потом давать рекомендации на основе некоторой почти что символически волшебной модели машинного обучения, будто бы заменяющей целые исследовательские институты. Но давайте задумаемся над тем, насколько будет отличаться символизм рассмотрения подобных графиков от символизма простого отображения линии движения на карте? Насколько этот символизм похож на символизм «фигур» на финансовых и иных рынках? Возможно всё дело в ограничениях и функциях символизма, которые создают условные символические модели, которые нам кажутся рынком подобно тому как рынком представляется график если не физического, то нашего символического перемещения по городу (и действительно, графики пульса становятся предметом интереса скорее для энтузиастов. Наделяющих их особым символизмом, чем для большинства). Рынок тем самым можно считать скорее системой предсказательного кодирования для символического обмена, чем собственно разозначенной системой суммирования функций справедливости.
Вместе с тем поэтому на рынке сосредоточены пути как пересечения как стремления преодолевать закрытость, хотя и в несколько репрессивном смысле прагматического дискурса. Но когда возникает рынок услуг по требованию, рынок жизни по требованию (от заселения в частные дома и совместное проживание, путешествия, до помощи по хозяйству как изменение внутренних путей за обычно «закрытыми дверями»), то открытость приобретает новый оттенок, информационная среда не только записывает общение в означенный цифровой поток, но этот поток становится умиротворённостью протекающих рек, особой модальностью общественного чувства, на котором символическое хотя и не просто определить, но можно возвращаться к познанию окружающего как к археологии личных дорог, в которых переключатели обобщают понятия постоянства, капитала, собственности, определяя их как доступные для совместной жизни, где габитус обретает новый путь в общественных пространствах, которые разрастаются параллельно государству, хотя они всё же зависят от широких платформенных сред, которых тем не менее обнаруживается множество.
***
Если мы искали новый культурный код, то он находится в движении по пути, который только не ясно выбираем мы или он выбирает нас. Исходя из концепции габитуса это движение разнонаправленно, а значит выпуклое накладывается на вогнутое или наоборот – это только последствия представлений для пространственной образности, пока оно не приобретает отточенность культурного пространства. В итоге обеспечивается соединение и так возникает мыслительное как и информационное пространство. Но это же пространство превращает словно решётка нашу жизнь в гиперзависимость от разметки. Так просто определить свободу как возможность беспрепятственного перемещения по сетке дорог, но будучи сеткой с невидимыми переключателями она извергает нас из своего чрева, чтобы наша внутренняя информационная составляющая была также подавлена. Другой путь заключается в возврате на путь соединённости и впитывания себя в путь и пути в себя, вписывании пути в общество, общества в путь, в размытии переключателей границ.
Но здесь, в смешении переразмеченности и перевысвеченности, мы находимся потому что мы не можем находиться нигде и мы существуем, потому что мыслительное нахождение определено этой пред
Если уже дом как вторичный объект обеспечения труда выступает в качестве культурного отображения деятельности, то дорога выступает не только промежуточным сочленением, но и третичным полем означенности жизни как применения уже вторичного домашнего труда на поле всей отображённости, которая исходит сетями изнутри и возвращается обратно. Эти сети начинаются от непосредственного перемещения, близости дорог, видов транспорта, открывающих доступ к любой планетарной точке и к любой дороге, образуя эстетику путешествий и походов, и связываются с воздушным и подземным пространством (дарящим всё необходимое начиная от свежести воздуха и криков птиц, проникновения насекомых и шума, поступления электричества и оборота воды), а также и с самим небом над головой, которое дарит рассветы и сияние звёзд.
Если эти наслоения и были изменены, так чтобы мы чувствовали в дороге себя как дома и дома как в дороге, то поле как пересечение дорог теперь представляет собой бесконечное поселение как конгломерат разрозненных путей и как порождение культуры их неповторимости. Общественное поле становится с другой стороны стремлением к инфраструктурной вездесущности, где государственное и информационное метапознание должно создать универсализм размеченности и расписанности жизни, его временных и пространственых границ. Но стоит сделать всего лишь один шаг, и размеченность остаётся лишь функциональностью, на которой выстраивается множественность путей, выходящих за рамки, в которых дом был чем-то меньшим, чем планета.
Взращивание новых дорог поэтому возможно и как сращивание и взращивание машинности и природности, где человеческая машинность, автоматизмы, кодирования становятся следствием природной предписанности, но где возникает стресс и от непрерывного взаимодействия и сдвиг шаблонов от эстетических и мыслительных открытий. Новое инженерное мышление здесь можно определить и через новую действенность одновременности уровней, где предпосылки планетарных моделей вписаны как справедливость моделей местных и личных, где определение жизни становится продолжением экскурса перемещения, а дом – новым музеем экспроприации себя.
В крупных городах скопление домов напоминает скопление людей на широком большаке, в деревнях же они выстраиваются друг за другом словно бесконечная очередь. И если люди пытаются запутать себя и распутать мир одновременно, то они приходят к образу вычислителя как небоскрёба или площади и к организованности структуры собраний масс, движений масс. Парад в этом смысле можно помыслить через представление о коллективности дороги, коллективности, которая может быть задумана, но может и складываться как естественное следствие габитуса чувств, без них бы движение рано или поздно остановилось, либо стало развоплощённым перемещением. В противоположность этому движение, означивающее массу как понятие превращает и структурирует эту массу за пределы самого языка, вне сказанности и сделанности, представляя эстетику жизни как особую сделоготовку пути, которая иногда становится классическим произведением праздника, который вбирает в себя возможности думать обобщённо и сложить все дроби справедливости в каждый раз новом самоподдерживающемся движении.
Человеческая природа не определяется через структуру или объекто-среду, но она выступает как продолжение разрастающейся сети личной и общественной эксплуатации, эксплуатации, построенной на затруднительности изменить сложившееся положение. Такое утверждение лишь подтверждает кажущееся привычным стремление к борьбе и конкуренции, устремление, которое часто скрыто за тем или иным образом действовать и неявно изменять мир исходя из мыслительных предпочтений. Мы бы хотели заменить эту эгоистическую склонность на построение справедливости как обобщённости обмена дарами и определить то, как символическая экспроприация способствует этому скорее, чем может значить физическое изъятие. Новый шаг в этом смысле означает одновременно и приращение и экспроприацию как из себя, так и из объекто-среды в том смысле, что мышление возвращается к истокам дара, делает себя каждый раз переозначенным и соотнесённым с неизвестностью пути.