Евгений Разумов – Археология пути (страница 43)
На самом деле вышеприведённая дробь вознаграждения для рассматриваемых Пьером Бурдьё жилищных вопросов выступала долгосрочным определителем, так что оценка дома как символа выступала определённым эквивалентом функции ожидаемых доходов, оценки труда человека и соответствующих профессий (среди которых часто были и управленцы), поэтому то, что и объектные поля и проходимые, планируемые на них жизненные пути обретают форму символического дискурса определяет особое понимание справедливости на общественных и природных уровнях (природный уровень возник видимо несколько позже и в 1970-х не был частью дискурса судя по приведённым в исследовании Пьера Бурдьё интервью и анализу). Но та же самая дробь сопоставляется на протяжении жизненного пути с продолжающимся движением, разница может заключаться только в том, как определяется принадлежность значения вознаграждения (личная, семейная или общественная выгода, вложение в будущее) и принадлежности дороги (частная, общественная собственность, культурное пространство, значимость символизма и т. д.). В действительности, как мы рассмотрим далее, на сегодня в условиях распространения временных договоров оформляется мышление нового кочевничества, которое по сути исключает из рассмотрения вопросы дороги и соответствующей справедливости (например, проживая в совместных или съёмных помещениях, покрывая транспортные услуги, пищевые и иные потребности через услуги по требованию), и что созвучно идее обобществления капитала как инфраструктуры, хотя наверное по-прежнему далеко от достижения наибольшей планетарной и общественной эффективности (поскольку в этом случае идея творческого труда, связанного с некоторым слиянием с дорогой, местом, часто заменяется на функциональность или обрывочную смену впечатлений).
Поэтому переход от дискурса к экскурсу может означать пересмотр области определения самой функции справедливости (и здесь Тома Пикетти предлагает новые договоры, которые должны включать общественные вопросы, но на деле вопросы символизма включить в договоры затруднительно, что было показано в исследованиях Пьера Бурдьё), поскольку она должна выходить как за пределы хозяйственной или прагматической оценки, так и символической предопределённости. И она в этом случае ставит вопрос о справедливости любого управления с одной стороны (то есть сверху), и с управляемости на местах, о необходимости оценки и каждого личного трудового участия и одновременно пути всего человечества, в рамках конечного контроля за управленческим планетарным трудом.
Итак, мы рассмотрели особенности управленческого труда в целом, но в случае относительно обособленных систем от государственного участия, мы должны наблюдать похожие управленческие сценарии, которые однако далеко не всегда будут явным образом сформулированы (как в случае с брачным договором или макетом территории заповедника, или скажем проектным подходом к прохождению похода). В более общем случае «слабой организации» Пьер Бурдьё отмечает, что участники отношений могут достигать свободы через поиск конфликтов интересов среди действователей и институтов, тем самым внутренние противоречия становятся основой их капитала[Bourdieu, 2010, с. 138]. Это представление можно распространить и на отношения в малых группах, когда, например, члены рабочего коллектива как и узкой семьи будут обращаться к расширенному коллективу и расширенной семье, а также к мнению, взглядам, вкусам (габитусу) друзей, соседей и т. д. (но в рамках семьи такие стратегии обычно глубоко укоренены в символизме и ведутся либо исходя из традиционного морального кодекса (скорее, чем только семейного, который видимо по причинам естественной исключённости семейного из общественного применяется не так часто), либо из некоторых формальных или неформальных договорённостей). Далее, что касается собственно прохождения пути трудового общения (на примере отношений продажи как создания образа и символизма образа жизни[см. прим.4]), то его можно рассматривать в как формирующий с одной стороны «потребности и вкусы», а с другой стороны самоподдерживающуюся систему, в случае с жизненным пространством сводящуюся к экономическим и демографическим характеристикам[Bourdieu, 2010, с. 175]. Поэтому управленческий труд, как неотъемлемый от общественных отношений, исходящих из коренного предположения о справедливости и наборе максим, по сути можно считать не только эстетическим и статистическим, но в более широком смысле этнографическим и антропологическим, даже если сама экономическая система не готова его воспринимать таким образом. Как не может существовать идеальной бюрократии, не может существовать и идеального управленческого языка, но он может быть усовершенствован и приближаться к общечеловеческому общению через определение путей осуществления взаимного трудового участия скорее, чем через формирование универсальности машинно обученной поисковой строки.
Символические элементы, равно как и отношения символического обмена здесь должны играть не меньшую роль, чем при накоплении символического и общественного запаса габитуса в системах управления. Этот внутренней создаваемый и заимствуемый символизм тем не менее может заключаться лишь в прохождении некоторого привычного пути, такого как посещение одних и тех же мест (начиная от «выезда на природу» до поклонения и общения с символами, а может принимать словесную форму, в том числе нормы потребления, питания, распорядка дня. Таким образом, оценки подобного символизма не могут являться однозначными, поскольку он оказывается противоречивым, по крайней мере до той точки, в которых некоторые пути можно считать завершёнными (для каких-то отношений показательны может быть календарный или финансовый период, когда составляется отчёт и подводятся итоги, для сезонных работников же это вполне очевидно связано с завершением сезона или вахты; наибольшие сложности возникают с управлением непрерывно осуществляемой деятельностью, результаты в которой не определены, а такой деятельностью обычно является основное содержание жизни, поэтому можно проводить хотя бы условные периодические промежуточные оценки). При этом намеренное формирование габитуса может быть свойственно только части отношений, и особенно тем их элементам, для которых можно составить сценарий общения «ребёнок-родитель» в понятиях Эрика Бёрна[Берн, 2015], так что сами основания, а не только суммы значений, может быть затруднительно выявить (в этом смысле продавец или управленец выступает учителем и когда применяет профессиональный язык и когда даёт советы, переходя на неформальное общение, поэтому трудовое пространство может выступать более уравнивающим, когда подчинённый общается на том же формальном языке, либо осознаёт особенности игры в отношениях родитель-ребёнок).
Подытоживая, можно сказать, что как при рассмотрении долгосрочных отношений, в которых проявляется трудовая установка, так и при рассмотрении краткосрочного участка трудового пути, выявленные элементы могут быть классифицированы в соответствии с видом труда, что означает и выбор взаимоотношений как участников, так и гиперсубъектов. Тем не менее, перемещение по одному участку не означает непосредственной связанности с другими участками в качестве установки габитуса, то есть физическое перемещение или продолжающееся мышление может не получать функциональную означенность для справедливости (часть рабочего дня может быть потрачена, но для работника это плата за готовность к труду; наоборот творчество на рабочем месте может не расцениваться работодателем как труд, также как и общение – как поддержание коллективных связей). Но это само может быть частью повседневного габитуса, для которого перемещение до место осуществления собственно трудовой функции часто воспринимается как свободный выбор, а не часть символического ритуала