Евгений Разумов – Археология пути (страница 45)

В этом смысле сеть общественных дорог как «поле» или «рынок» тоже можно наделить гипотезой эффективности символической и прагматической ценности, заключающейся в том, что совокупность символической и прагматической ценности здесь является объективной и общеизвестной. Однако такое поле не может быть абсолютно точным и мгновенно реагирующим, сеть путей должна рассматриваться не в непрерывном смысле, а как сумма участков, которые можно оценить через действия участников и коллективные действования и через их последствия (это по существу внешняя онтология) [см. прим. 7], а можно – через сам процесс построения и мышления. Если бы выполнялся принцип объективности ценности или определённости символических и прагматических оценок, то он должен был бы основываться на некоторой функции справедливости (например, межпоколенческой) и временной определённости (ценность в будущем всегда хуже, чем ценность в настоящем). Однако точнее было бы представлять приведение не просто ценностей, но разнонаправленных значений, в которых структуры полей накладываются друг на друга (скажем финансовое поле должно бы было означивать наиболее очевидный финансовый капитал, но он имеет существенную символическую составляющую доверия и ожидаемого удорожания или обесценения, особенно это стало заметно в случае с шифроденьгами), а проходимые пути и их планирование может иметь существенную задержку. Таким образом, в целом экскурс труда заключается как в потреблении, так и в отдаче, или во включении и исключении, причём собственность здесь может быть похожа на знание пути, в котором неувиденное постепенно становится познанным (подобно тому, как купленное становится входящим в оборот личной или общественной, производственной жизни), приводя к постоянным колебаниям символической и прагматической суммы. В этом смысле баланс труда представляет собой две стороны: познанное и предстоящее к познанию, причём по мере роста оценки познанного оценка предстоящего к познанию как и связанной с этим ответственности должна в общем случае возрастать (переоценка этих соотношений современными практиками сетевения как построения межличностных сетей общения обозначается как проведение «личного совета директоров», но она может применяться и к сетям групп, сообществ и обществ). Можно было бы поэтому определить труд как приращение неувиденного, но это будет касаться скорее символической его ценности, тогда как прагматическая по-видимому связана как с отражением познанного, так и ожидаемого (это можно связать с основополагающими принципами развития и обучения, соответственно труд как развитие будет обозначать проектирование и построение пути, а обучение – познание и наблюдение через прохождение). И если людям в среднем свойственно скорее завышать возможные потери, чем приобретения – то так мы можем получить представление о том, насколько неравновесна будет часть неувиденного, которая тем самым позволяет прокладывать дороги немногим, а перемещаться по ним – большинству.

Как мы уже отмечали, гипотезу о пути как мышлении можно строить на том, что само поведение или точнее проявление действий является частью мышления, поэтому рассмотрение поведения – это по большей части прикладная общественная археология пути, которая однако обращается к структурному уровню, к картам мышления, как существующим независимо и передающимся, наследуемым, создаваемым независимо от поведения. По существу поэтому поведение как следы или наблюдение проезжающего потока способно подсказать основания мышления, но не может заменить его само по себе. Обоснование этой схожести мы находим в концепции избегания риска: как стремление большинства участников фондового рынка к приобретению менее рискованных облигаций может объяснять наличие «премии по акциям» в размере 6 % или точнее 600 базисных процентных пунктов (средняя ожидаемая доходность оказывалась больше на эту величину, но вкладчики предпочитали выбирать облигации) и эта же склонность к привычному и устойчивому может объяснять возникновение привычных дорог именно как наиболее безопасных, хотя и не обеспечивающих допустим наиболее быстрое перемещение (это может объяснять, как выбор транспортного средства, так и района проживания, места работы), но в то же время это может создавать иллюзию, что привычный путь, например, наиболее короткий или тот, по которому перемещается большинство, является наиболее безопасным. Однако мы не можем путешествовать с закрытыми глазами в отличие от осуществления вложений «в портфель», в который можно не заглядывать несколько лет, но как мы храним в памяти образ собственного лица и лиц других несколько лет, мы стараемся постичь взаимные отражения и оценить средние общественные представления, так мы видимо храним, отображаем и представляем и образ привычных путей, так мы выбираем и программируем сами пути мышления, чтобы потом действительно путешествовать с закрытыми глазами по крайней мере тогда, когда за штурвалом или рулём находится другой человек или даже робот. И так наши внутренние карты, как и путеводители, могут отставать от действительности на годы, искажая перемещение через особый информационный туман, преодоление которого составляет особую форму труда как перемещения через неизвестность .

Поэтому так мы можем и определять некоторый участок деятельности как функциональный, ставший привычным, пока он не будет пересмотрен и переоценён, то есть пока не придёт осознание необходимости перепрокладки. Функциональный труд может конечно планироваться специальными инженерными методами и в некоторых областях и для некоторых профессий культурное производство действительно занимает незначительное производственное пространство (например, сужаясь до предпочтений размера экрана, стилей текста, предпочтений о длине и подробности примечаний к программному коду, тем не менее и здесь культурные включения могут обеспечивать прирост производительности так же как смена освещения в помещении – так конечно нельзя определять производительность, но культурная и функциональная производительность в этом смысле взаимодополнительны). В целом культурное пространство, смещаясь на вынесенность общественных и домашних пространств, сохраняет существенную производственную роль, которая и определяет то стремление, которое вкладывают производители не в состояние, а в образное и символическое представление как самих организаций, так и выпускаемых благ. В этом смысле и государство выступает в роли производителя личных и общественных услуг, а также и самих пространств, в том числе участвующих в природном и планетарном производстве. На самом деле разделение труда касается всех участников, однако проблема заключается в разграниченности и понимании ответственности того, кто соотносит с собой символически или же властно обособленную часть производства, и какой принцип можно рассчитать участие при распределении долей ответственности и насколько распределение вложений и достижений будет справедливым. В этом смысле финансовые пропорции определили некоторый уровень эффективности, как тот, который связан с представлением о том, что благо связано с моментом передачи, с рыночной сделкой, но они существуют параллельно с культурными значениями, определяя также и чувство справедливости. Сам же момент «производства» – это совокупность пересечения прошлого и будущего, которое определяется в изменении баланса труда: в самом простом случае это уравнивание или стремление к равновесию дробей представления пути (когда деятельность не слишком усложнена), как в символическом, так и в хозяйственном – финансовом смысле (если он достаточно понятен всем участникам, либо им приходится обращаться к советникам, которые осуществят измерение соотношений).

Кроме того, как общественное, так и природное производства являются во многом стихийными, поскольку они устанавливают некоторый символический запас в том же смысле, что мы не планируем тротуар исходя из прогноза среднего или пикового количества проходящих людей, количество платформ и остановок, площади вокзалов – исходя из числа приезжающих и отбывающих, но мы можем спрогнозировать силу землетрясения или наводнения с вероятностью 1 раз за миллион или за тысячу лет и называем это допустимым риском, также мы не можем спрогнозировать ожидаемую готовность потреблять тот или иной товар (который тем не менее нужно считать целевой системой). Понимание культурного символизма позволяет управлять этими процессами относительно устойчиво, если люди превращают готовность потреблять в символический габитус, действующий некоторое время (но это не значит, что он не может измениться в некоторые переходные моменты бифуркации или парадигмального сдвига). Вложение части сбережений в доли известной организации может вызывать символическое чувство сопричастности не в меньшей степени, чем работа в бригаде или перемещение в толпе, однако оно же может связываться и со спекуляцией (чаще всего эгоистической, но возможно чисто технической или интеллектуальной в кантианском смысле). И на самом деле часть символического всё время оказывается отведённой либо под непроизводительное культурное «производство», либо под этическое оправдание и поиск «справедливости». И символическое производство в этом смысле при всей его подлинности оказывается всегда более произвольным, чем функциональное и узко прагматическое, но вместе с тем, оно именно благодаря этому оказывается обозначивающим человечность, перепроходящим и прокладывающим путь человечества.