Евгений Разумов – Археология пути (страница 38)

И можно было бы определить новое рыночное пространство как совокупность однопутевых дорог или средоточий дорог, важных для каждого или для некоторого сообщества, поскольку мы уже вступили в эпоху рекламы, нацеленной на каждого, на тот путь, которым могут пользоваться как организации, так и учреждения, системные и политические институты. В этом смысле каждый дом превратился в рынок, на который приходят продавцы (хотя приносить и рассылать они могут одни и те же каталоги, поэтому физически рынок сливается с дорогой, которая на время проникает в жилище). Но в этом смысле пространство больше не является единым рынком, потому что это своеобразная вещательная информационная сеть, в которую теперь встраиваются все действования, все записи путей перемещения снаружи и внутри зданий, все перемещения по поверхности экрана и пока что ограниченно – мыслительный путь общения. Но такая сеть поддерживалась и в доинформационную эпоху с помощью символического отождествления на основе обратной связи по отношению к передаваемым образам, хотя символы и образы могли быть в местах средоточия сетей (такие как рекламные плакаты или привычные надписи). Рынок в этом смысле выступал важным местом пересечения жизненных путей, особенно тогда, когда эти пути приводили к крупным приобретениям, но рынок домов в этом смысле не был типичным: дом мог выступать предметом общественных вложений в том или ином смысле, а само строительство можно воспринимать скорее как ритуал, чем как вложение. Любой же продолжительное время существующий рынок можно считать продолжением производственных и торговых путей, отображённых в виде символических дробей, между которыми происходит выравнивание с учётом вкусов и габитусов, скорее, чем только определяется прагматическое значение текущей цены. Так и сегодня стремящиеся выстроить путь до каждого человека продавцы сталкиваются с неопределённостью символизма, который им хотелось бы изложить в виде сценария и ключевых слов, хотя жизнь зачастую не имеет ключевых слов.

На сегодня проблема и может заключаться в том, что площадки являются наследниками разобщённости отдельных торговых сетей в эпоху, когда сравнение и сопоставление должно быть универсальным на уровне информационной прозрачности (несмотря на всю утопичность этого начинания, но здесь по крайней мере могли бы возникнуть новые символические пространства). Некая попытка преодоления этого тупика была связана с домашним и сетевым распространением товаров, но в этом случае также сложно достичь того, чтобы экспертность была более значима, чем эмоциональность и продажный напор, опирающийся на символический капитал личной связи. Личные продажи конечно имеют место, вопрос в том, что личный символический капитал не должен заменять собой культурные и природные взаимосвязи, а стремиться к новому уровню открытости. И до сего дня мы продолжаем находиться в информационной разделённости между поисковыми и смысловыми (семантическими) сетями, ища новый подход к рациональности человеческо-природного габитуса, причём отдавая смысловую часть на откуп машинным моделям, тогда как стремление всё больше упирается в множественность человеческого взаимодействия.

Меньше или больше

В этой главе мы искали места соединения или средоточия путей, которые принимают на себя некоторую системную, управляющую и символическую роль. На самом деле это далеко не тривиальная задача в современности, где основной направленностью можно считать рассредоточенность. Но в этой разбегающейся вселенной мы находим всё же приближение к планетарному мышлению и действованию, к обнаружению модуса бесшовности, определяющем жизнь через бесконечное путешествие, где целевая система следовательно напоминает всё время прорастающие друг в друга ризомы. И недавние исторические сдвиги можно считать оставившими значительный культурный и символический базис для дальнейшего движения вперёд.

Одним из сдвигов стала пандемическая рассредоточенность, которая позволила осмыслить соотношение рабочего и домашнего жилища в одном абстрактном путевом пространстве. Привело ли это к иному представлению дроби пути? По-видимому исключение прагматики не привело к исключению символизма, в противоположность этому значения брошенности и опасности вновь проявились и сформировали различные ответы: от бесстрашия до боязни и бессилия. То есть символическое представление пути по которому почти никто не перемещается, но который привлекает самой своей непройденностью и напоминает исторический смысл баланса неувиденного [см. https://jenous.ru/blog/balans_neuvidennogo/2025-09-07-266], который направлен на будущее восполнение прошедшего времени, даже если его не существовало и на символическую ответственность, солидарность всеобщей защиты против угрозы, защиты состоящей в том, чтобы бездействовать физически, но быть рядом символически. По крайней мере эта временная исключённость позволила задуматься над тем, нужно ли соблюдение ежедневного посещения рабочего пространства как когда-то спад на рынке недвижимости позволил Пьеру Бурдьё утверждать, что произошло углубление символизации по сравнению с основной составляющей дома и оказалось, что вторично прагматически переосмыслить символизм клинкерных листов, то людям нужен скорее образ сделанного вручную, чем само ручное производство. Посещение работы в этом смысле сохраняет свою символичность как образ посещения, как соблюдение расписание и готовности действовать, но это уже уводит нас в сторону проблемы трудовых отношений в принципе. А с другой стороны это проблематизирует гиперсубъекта как бездейственность, как неувиденное общественное действие, которому не нужны ни исторические, ни практические действователи. Пандемия стала вместе с вызовом замещения человеческого интеллекта машинными моделями точкой преломления, начиная с которой люди смогли на миг остановиться и осознать, что символическое действие общества продолжается, даже если люди отходят на второй план и это определяет не машинное единеньейство, а скорее даже рационально-эмоциональное, когда рациональность ношения масок дополняется симвлизацией, а эмоциональные и символические связи места, пересечённости рабочих путей наблюдаются как бы со стороны, если конечно кто-то готов был разглядеть это со стороны. Что же касается собственно дорог, то они конечно несут на себе в часы пик следы этой трудовой символизации, от которой они тем не менее могут со временем избавляться по мере осознания возможностей гибкого сочетания расписаний и иных способов символического переключения движения.

Изменение политических установок стало пожалуй ещё одной вехой в смысле нахождения человечества на дороге или на пересечении дорог. Новая политика может прослеживаться по формированию путей обмена и символического воздействия, причём особенно заметно это может проявляться для самих путей перемещения и инфраструктуры, которая сама становится предметом скорее политическим, чем хозяйственным. Причём, учитывая снижение значимости общемировых институтов устойчивости, таких как правовые и финансовые, роль символического возрастает, даже если она не становится пока основой новой функции международной справедливости. Кроме того, любое перемещение людей, их отдых также становится всё в большей степени политическим действованием для самих путешественников, хотя раньше они могли относиться к этому нейтрально – в том смысле, что они могут оглядываться на элементы функции справедливости в этой области, на то какую политику ценообразования применяют курорты и авиакомпании, на то, какие направления являются наиболее популярными в этом сезоне (что с другой стороны существовало всегда в рамках формирования габитуса путешественника, который хотел исследовать те или иные культуры или просто перенестись в ту или иную страну как «среду обитания»). Поэтому нельзя недооценивать ту политическую роль, которую способы играть в будущем сами путешественники, для которых привычно определять будущее с оглядкой на некоторое личное и общемировое определение справедливости, если это затруднительно сделать для политиков. Но ещё важнее не роль собственно путешественников, а их сплочённость и отсылки к представлению о символическом или информационном гиперсубъекте, с которым они отождествляют и движение и мышление.

Как мы рассмотрели ранее, питание с его «ручной» вселенной может замещать двигательное пространство и в основе этой устойчивости лежит особый габитус, пищевые построения, такие как любовь к сахару, на которую ссылается и Пьер Бурдьё, замечая, что «вкусы складываются за продолжительное время под влиянием организации производства и потребления»[Бурдье, 2019, с. 311]. Однако как стало ясно сегодня, потребители могут сплачиваться и противостоять этой общественной предопределённости вкусов, отказываясь от сахара и даже выбирая каким образом изменять привычки, параллельно изучая то, какие научные исследования выходят в тот или иной период, а также и изобличая заказные статьи[Лугавер, Макс, Гревал, Пол, 2021], ставя тем самым вопрос о том, что общество может быть контролёром не только для государства, но и для науки. Но если люди начинают ставить вопрос о правильности и научности их привычек, то они изменяют тем самым и габитус и снова приходят на развилку дорожного и универсального инструментального путей мышления. С этой развилки, следовательно можно восстанавливать археологию пути, наблюдая историчность габитуса других и сочетаний вкусов, вкусов, начинающихся с пищевых привычек, но завершающихся неизменно всеми входящими в жизнь материальными и нематериальными потоками. Отныне ручной пищевой путь, может получать историческую встройку дорожной топологии, ведущей к природному производству, избавляющемуся как от навязчивости символизма упаковки, так и от её ложной функциональности (пытающейся произвести разделение 50 видов пластика).