Евгений Разумов – Археология пути (страница 36)

И если производство жилищ образуют непрерывность[Bourdieu, 2010, с. 40] в соответствии со своей внутренней онтологией происхождения как искусства или же промышленной оптимизации, то путешествия следуют тому же мотиву, определяясь однако не через «ручной» труд (что тем не менее может быть значимо для прогулочных дорожек из кирпичиков или деревянных реек, а также для эксклюзивных транспортных средств), а через непосредственную представленность перемещения в виде экскурса. То есть в путешествии имеется непосредственная возможность возвращения к истокам производства, когда производство услуги состоит в собственном труде, тогда как при создании и поддержании жилище этот путь становится опосредованным через несколько стадий и раскрывается через осторожные попытки «сделать что-то самому». Когда же мы нанимаем или ещё лучше находим проводника (даже если эту роль принимает на себя туристическое агентство), то его роль более понятна, чем та, которую должен играть архитектор или инженер для целевой системы дома. В конце концов каждый путник должен становиться отчасти и регулировщиком и архитектором собственного пути (хочет он этого или нет), тогда как для производства жилища само это возвращение и понимание совсем не обязательно, поскольку дом действительно может напоминать функциональность космического корабля, в котором космонавты вряд ли играют очеловеченную роль, но вместо этого сосредотачивают свои усилия на украшении обиталища. Интересно, что теперь мы стоим перед подобным представлением планеты как обиталища людей, которые в основном были заняты только украшением, а не архитектурой. И следовательно преобразование мышления от обиталища до путево́го участия должно помочь переосмыслить место как каждого человека, так и всего человечества (однако, собственно функциональное или гео-инженерное «участие» уже являются устаревшими, однако как мы уже отмечали, мы можем осторожно выявлять и изменять те шаги путей, через которые осуществляются преобразования, например, рассматривая путь получения энергии и создания транспортных средств, путь получения и доставки тканей или экзотических плодов, что уже стало объектом интереса под обозначением страны-производителя, но что на самом деле должно быть расширено до всех этпаов).

Таким образом, мы можем заключить, что там, где мы говорим об искусстве, так же как и о глубинном, собственном труде, мы имеем дело с укоренённым символизмом, определяющим соответствующие культурные отношения, например, соотношения на местности с физическими и культурными перемещениями, что для жилища может выражаться во вре́менном символизме через сменяемость отделки, которая противопоставлена долговременному чувству сопричастности. То есть культурное производство и приращение как в путешествии, так и на домашней местности (малой родине) происходит на прилегающих путях, тогда как точка жилища может приобретать основное значение в качестве места ночлега или отдыха именно в символическом значении остановки на пути, либо становится частью особых символических путей общения и приготовления пищи (домашний очаг). То что некоторое жилище приобретает особый символизм на самом деле нужно рассматривать как производную от местности, как знак другого порядка, как вторичную, третичную или последующие означенности для того пространство, которое постигается через путь к нему и путь по нему (будь то пляж, «климат», волны, горы, природа, культура и т. д.). То есть можно сказать, что целевая система жилища представляет собой особый многоэтажный знак, как соотношение множества путей или как некоторый личный и общественный символ власти над ними в одних случаях и символ сопричастности в других. Преобразования, которые осуществляются с помощью этого символизма мы видим при рассмотрении стороны потребления путей – то есть путей, подходящих к жилищам и проходящих путей отдыха, тогда как производство пут осуществляется со стороны обществ и сообществ, институтов, площадок, которые мы можем стремиться представить в качестве гиперсубъектов.

Направления действенности гиперсубъекта

Наблюдая сегодняшние системные потребности в целевых культурных системах, таких как обложки для пластинок и книг, обнаруживаешь, что если на них могут отвечать модели машинного обучения и это нравится заказчикам, то это обнуляет культурное основание в том смысле, что создание нового основывалась на зазоре между запросом заказчика и тем, мог делать автор, как это произошло с пространственной географией Лейбница, но теперь вся сфера человеческой культуры в значении создания нового человеческого оказывается под вопросом в связи с тем, что исчезает запрос на свободную землю[примечание 1] как топологию творчества, поскольку «вспомогательное» по крайней мере творчество заменяется на функциональный труд искусственного гиперсубъекта.

И здесь мы можем посмотреть с другой стороны на это творчество – из точки наблюдения вопроса о нечеловеческом мышлении в принципе. Старый путь до гиперсубъекта подытожил Пьер Бурдьё, заключив, что отношения в культурных и символических полях определяются полу-бессознательным сочетанием габитуса противоположных сторон, в частности для полей производителей и потребителей на «рынке» жилья. В отличие от жилья, на поле путей нет подобного разобщения габитусов, поскольку поле перемещения определяется не только производителями инфраструктуры (в роли которых могут выступать как государство, так и природа), но и другими участникам, создающими поток движения. И в этом случае мы можем говорить лишь о возрастании роли полу-бессознательного и бессознательного в принципе, о роли архетипического стремления к потоковой соединённости, о чувстве движения.

Итак, что происходит, если мы заменяем сторону в отношениях габитусов на некоторую инаковость гипербуъекта? Если теоретически проблема была рассмотрена как с онтологической позиции чашечности чаши [примечание 2], так и в принципе исходя из отказа от онтологии, то практически люди готовы признавать, что «общаются» с кремниевым мышлением, представленным технологией машинного обучения, в том смысле, что по крайней мере технически эти системы преодолели ранее поставленные критерии различения, а культурно они способны отвечать на значительную часть запросов, которые можно ставить в виде задачи создания некоторой целевой культурной системы. В этом смысле творчество и мышление людей можно рассматривать не исчезнувшим, а заменённым, вытесненным, и это вытеснение могло начинаться как тогда, когда кисти и холст были заменены фотопластиной, так и тогда, когда люди путешествовали, опираясь не на собственный труд, а на то, что могли найти в дороге, либо тогда когда путешественники обеспечивали «культурный» обмен независимо от их желания и осознания. Но наземное пространство или химическая пластина не обладали чем-то мыслительно особенным за исключением того, что они были носителями создавшей их топологии, в которой участвует весь планетарный мир флоры и фауны с одной стороны и с другой – всё общественное, научное мышление соответствующей эпохи, которое с одной стороны позволяет мыслить химические процессы, а с другой стороны включает их бытие в сознание через потребление искусства. Промежуточные процессы обмена как физического и мыслительного движения и образуют участки пути, в которых мы стремимся обнаружить символические, культурные составляющие (чтобы потом пытаться постигать их как длящиеся весь путь символы, уходящие в разные концы веток подземной дороги). Если мы заменяем составные части дробей на кремниевые образования, то в некотором смысле мы вытесняем культурное основание окончательно, потому что информационная технология позволяет мыслить абстрактного творящего гиперсубъекта с гораздо большей включённостью и естественностью, чем тогда, когда мы пытаемся помыслить или творить что-то «нечеловечески».

Поэтому выявляя символические культурные элементы пути, мы занимаемся археологией как антропоцена, так и любого послевремени, такого как хтулуцена или «ктухлуцена», даже если мы не готовы его помыслить. В конце концов граждане должны были быть всегда готовы мыслить государство, власть, город, организацию скорее как гиперсубъект (во многом здесь пересекающийся с понятием юридического лица), а не гиперобъект (не в смысле идей одушевления или витализма гиперобъекта, и не в качестве «левиафана», а видимо в том, в котором с равным успехом как дети, так и домашние животные представляют одушевлёнными игрушки). В этом смысле философы информации могли представлять себе «верящие» машины со своими интересами (и вкусами), а собственно представление (полное описание) технологии того, почему «человеческое» обладает «действенностью» («агентностью»), нейрофизиологически не обязательно для того, чтобы считать соответствующее рассмотрение научным или философским, несмотря на всю неопределённость самих понятий сознания и мышления. Когда же вся планета наделяется гиперсубъектностью, то это означает не просто возврат к некоторым мифологическим упрощениям, а способ видеть будущее организации самого мышления, требующий в том числе нового языка и науки, которые готовы освободиться от субъективизма и структурализма. Например, если современные искусственные «мыслители» и «творцы» «создают» уже большую часть массового развлекательного «содержимого», то что мы можем обратно вкладывать в понятия «творчества» и «содержимого»? И в чём состоит новый путь, в котором стёрты соответствующие генеалогические истоки?