Евгений Разумов – Археология пути (страница 34)
И если мы задавались вопросом об однопутевой дороге, то как общественное, так и рекламное пространства формируют соответствующие поля, в которых весь мир представляется привычной областью, сетью перемещения, которая изменяет свою топологию и определена уровнями доступа или действенности. Воздействие по сценарию в этом смысле перепрокладывает путь, направляя его подобно подготовленному спуску с горы или просто создавая красивый образ, но так или иначе она обеспечивает символическое единство, хотя оно может становиться противопоставленным действительной общественной топологии. Как можно проводить исследование в условиях множественных режимов символизации мы можем попытаться понять, вернувшись к рассмотрению дома как средоточия и узла сетевения путей.
Действователи и дома
В связи с выявленными особенностями будет целесообразным вернуться к исходному рассмотрению Пьером Бурдьё рынка одноквартирных домов, на котором он выявляет как искажения символических и властных полей[Bourdieu, 2010, с. 39–69], так и указывает на необходимость рассмотрения властного поля как первичного поля взаимосвязей действователей (и в этом смысле недействователей, потому что сами по себе властные взаимоотношения не означают отношений прагматических), как своеобразного калибровочного поля по отношению к действительным общественным[Bourdieu, 2010, с. 69–70].
Представление дома как общественного блага подобно представлению о свёрутой дороге в том смысле, что всё нахождение в доме можно считать таким представлением, в котором происходит действительное и мыслительное перемещение и если рассмотреть все будущие пути перемещения и взять условную ставку приведения, то мы получим условную сумму ценности для владельца. Такая оценка могла бы быть уподоблен рационализму человека у Гэри Беккера, который (человек) на сей раз достраивает своё сознание с помощью приобретения или аренды жилища и тем самым накапливает человеческий капитал. Но вслед за Пьером Бурдьё мы можем понимать подобное интегрирование приведённых дробей в бесконечном ряду действований в рамках представления о габитусе как не только индивидуальном, но и общественном предпочтении, а также представлять само перемещение не как ограниченное рамками хозяйственного дискурса, а становящееся быть неограниченным элементом общественно-природного экскурса и представленное скорее не в дробях личного и семейного существования, а в дробях представляющих выходящие за рамки дома пути. Все внутренние пути также отсылают идущих к общественной системе и в этом смысле отдельные отрезки перемещения внутри дома становятся вырезанными участками общественного, культурного и природного движения. В этом смысле интересно рассмотреть, почему и как Пьер Бурдьё начинает своё исследование с одноквартирных домов и почему для него интересно прежде всего действие первичного капитального вложения, а также формирования целевой системы дома (которая оказывается скорее символической в том смысле, что её заказчиком выступает неявный рыночный гиперсубъект).
В действительности в его работе мы не увидим толкования жизненного пути обитателей или покупателей домов как суммы участков перемещения по дому, но он широко использует образы последующего производства, участия некоторых категорий собственников в достройке и ремонте дома. И с другой стороны, когда он рассматривает рекламные кампании, то он выделяет представление об образе строительства дома с одной стороны и жизненный путь владельца в прошлом и будущем[Bourdieu, 2010, с. 58–69]. Учитывая, что само строительство – это тоже определённое средоточие путей, мы имеем дело с пересечением строительных и жилищных путей с одной стороны, а с другой – их столкновение и поселение на перекрестье этих путей прошлого и и будущего, создания и разрушения, выставления и забвения, фасада и направленности, выдержки и мгновенности. Это место, где генеалогия брошенности должна сменяться спокойствием, но где она может оставаться неизменной на протяжении тысячелетий, где смена владельцев означает меньше, чем принадлежность планете в следовании любому пути за оградой.
Почему Пьер Бурдьё начинает с исследования одноквартирных (семейных) домов становится понятно связи с другими его работами, поскольку его интересуют как государственные действователи, так и роль семьи, как единственной общности, ограждённой в современности от хозяйственных отношений обмена, в которой в противоположность этому мы можем рассмотреть следы генеалогии человеческого пути как дара. То как участники рынка выстраивают отношения поэтому говорит о некотором вторжении хозяйственного на поле общественного и природного, в котором кризис на рынке приводит к дополнительному усилению иллюзорного влияния продажных мифологем, подталкивающих к разрыву действительного символизма каменных домов и перенесением их значения на промышленно создаваемые дома, маскирующиеся под сделанные вручную и вдобавок к этому стратегически направленные на местные «рынки» за счёт разукрупнения внутренней структуры производителей. Таким образом, его исследования показывают то, как формализм и символизм постепенно отрываются от действительности, формируя особое поле, которое затем создаёт и новую материальность фасадных панелей, ровных стен, показной природности или роскоши, новой мифологии символического в которой люди обнаруживают новое жизненное пространство, новое пространство, которое поддерживается информационными сетями и мифическими рекламными образами.
Но для нас это пространство может означать путь, по крайней мере так мы можем исследовать изнутри, а не только исходя из общей отраслевой статистики соотношения продаж между
В противоположность этому мы можем считать жилище лишь случайным знаком на человеческом пути и хотя само хозяйственное вторжение на семейное поле может продолжаться, но у людей должно быть достаточно средств, чтобы избегать этого воздействия. И когда мы задаёмся вопросом «Существует ли рынок однопутевых дорог, путей», мы задаёмся уже более правильным вопросом, чем «Существует ли рынок для семейных жилищ», поскольку мы выходим за рамки самого диктата рациональности или логики и обращаемся к целостности длящегося мышления, стремящегося определить себя во всех направлениях пространства и времени и возвращающегося к опровержению неизбежности сделки вложения. Хотя такая постановка может подходить не всех, но она открывает в свою очередь генеалогию нескольких путей, одним из которых является жилищная укоренённость и топологическая звёздчатость (в смысле направленности из одного средоточия), а другим – возможность переключения или постоянной смены путей, на каждом из которых сохраняется внутренняя земля. Такое определение может быть скорее метафорическим, но в этом символизме мы можем говорить об истоках и видах габитуса, поскольку внутреннее мышление, путь в семье, в обществе являются с одной стороны множественными, а с другой стороны они противопоставлены тому, что скрыто в приобретённых знаках построения. То есть само поведение, особенно в таком символически окрашенном действии как поселение, где возникает особая связь материального с мыслительным, во многом можно считать демонстративным, направленным на установление скорее внешних общественных отношений, чем на то, что подсказывает внутренний голос. Проводя археологическое исследование пути мы можем обратить внимание на те знаки, которые свидетельствуют об этом расхождении, например, на слова и жизненный путь самих жильцов (что, например, возможно проследить для берестяных грамот, обнаруживаемых в новгородской области), увидеть в этом стремление вписывать дом в общественное пространство скорее как элемент дороги, чем как обособленный внутренний семейный символизм.
Учитывая сказанное, мы можем подойти к проблеме действователей как создающих внешний голос более высокого уровня, чем внутренний. Этот голос накладывается на проходимые и все возможные пути в прошлом и будущем с помощью функции справедливости, опирающейся на символическое накопление и удержание, поскольку сами слова передают и поддерживают символическое поле как сеть культурных представлений. Внешний голос выражается как в представлении любой вещи (начиная от материла и до символа или марки производителя), так и личной и институциональной значимости (включение и ссылки происходят через имена и наименования). Разница хорошо заметна, когда в семье не используются внешние имена, также как отделы в организациях не получают чего-то подобного торговой марке, даже если их отношения рассматриваются через анализ эффективности внутренних вложений или соотношения принимаемой ответственности). Чтобы представить себе значение внешнего символического голоса, мы можем обратиться к проблеме действователя машинно обученных моделей, в которых голос можно считать более справедливым, потому что он становится усреднением из всех мнений, на которых происходило обучение (как предполагают задающие вопрос, не подозревая о том, что ответ по сути направлен на цели быть общественно приемлемым и лично приемлемым, что на самом деле с точки зрения прагматики взаимоисключительно) и в этом он становится парадоксально незначимым, показывая, что без человеческой оценки он лишается возможности применения функции справедливости, несмотря на то, что этот машинный диалог по сути претендует в глазах людей на роль судьи. В этом смысле голос, исторгаемый из языковой модели может рассматриваться и как личный и как общественный, любое наделение его этими признаками является своего рода сознательной галлюцинацией, такой же как до этого было следование голосу рекламных сообщений и хозяйственных значений ценности, заменяющих собой представления о справедливости.