Евгений Разумов – Археология пути (страница 26)

Наивно было бы полагать, что всю человеческую деятельность можно будет поместить на совокупность площадок и разделить на участки между переключателями. Это был бы идеальный, однако только формально идеальный, путь, в котором одна или несколько платформ трудоустройства обеспечивали бы распределение набора заданий как между людьми, так и искусственными действователями (системами машинного обучения). Но такое распределение не учитывает очень важное приростное (эмерджентное) свойство людей, отличающее их от систем машинного обучения: обучение происходит непрерывно вместе с деятельностью, поэтому создание ценности – это не просто перепрохождение путей, это появляющиеся дополнительные свойства этого прохождения (такие как чувство единства, новые знания, но знания не в смысле информационном, а в смысле состояния мыслительного пространства), которые и можно называть культурой или символическим пространством гиперсубъекта (пока условно, но действительно если будет возможно достижение некоторой цифровой связности, к тому же дополненной природными чувствованиями и окруженциями).

Что касается того, что будет предметом рассмотрения на образуемых пространствах и путях, то определение видов капитала здесь само по себе лишено смысла, поскольку исходы определяются не суммой значений, а сочетанием выбираемых возможностей прохождения, которые множественны для проходимых путей, путей которые нельзя сравнить, но можно приумножить или разделить. Капитал не может быть «ограничен», поскольку он распределён по всему пространству через предпочтения и способы действовать, но тем не менее его можно определить через косвенную склонность действовать тем или иным образом, даже если сами предпочтения и предвидение будущего не связаны с действиями или рациональностью, хозяйством самим по себе. Тем не менее, к «моделированию» подобных отображений нужно подходить весьма осторожно, поскольку, например, создаваемые устойчивые структуры по-видимому нацелены на противодействие изменчивости, но они не основываются на индивидуалистских оценках «риска» с одной стороны и могут быть не приспособлены к полномасштабным рискам, таким как климатические, – с другой. Тропы показывают пример непосредственного моделирования на местности, где предпочтения всех проходящих, их символическое и культурное отношение к природе, а не только прагматика, отображаются на местности в пространственном выражении, которое приводит к постепенному строительству, укреплению основания, непрерывно соприкасается с построением в смысле и функциональном (роли перемещающихся между пунктами назначения) и общественном (символическое и мыслительное выражение). Город с его стенами или замощённая камнем дорогами в этом смысле существенно ограничивают пространственное моделирование, новые пути строятся обычно только на окраинах, постоянное моделирование заменяется на ограниченную техническую и культурную перенастройку и её перезапуск в моменты культурного отключения от повседневности, такие как праздники.

Соотношения и направления

Множество отношений и направлений возможностей соединения устремлений, культурных и и прагматических, определяет то, каким образом можно понимать деятельность в качестве движения и соответственно выделить некоторый участок для анализа, соотнесения его с другими. Можно было бы просто сказать, что каждый участок (например, от сформированного привычной включения электронного устройства до очередного переключения просматриваемого экрана, либо от переключения внимания между той или иной средой деятельности, общения) опирается на некоторую общественную ценность и в то же время создаёт её, но скорее наоборот особенности участков определены ограничениями на соотнесение с личной и общественной ценностями. Это как раз и установили наблюдения поведенческой экономики, в которой исключение потерь ценности (особенно касающейся жизни и здоровья) может цениться на несколько порядков больше, чем на первый взгляд равнозначное приобретение[Талер, 2017]. Сама же перепрокладка путей связана с множеством «возможных» оценок, которые часто более важны, чем «используемые» и которые часто представляются как «дар» общественного, природного и личного. В этом смысле символический капитал можно было бы определить через совокупность мыслительных путешествий «как если бы», то есть через суммирование оценок ценности участков таких перемещений, но наверное это было бы не самым надёжным определением (но если задаться целью самоотчётности всех, то каждый может стать наблюдаемым, правда эта оценка будет знаковой лишь условно). И на самом деле если мы хотим понять мыслительный учёт символического, то нужно представлять себе совокупность ответов, переключений, сетей такого мыслительного моделирования, а не только сводить его к приравниванию к хозяйственному благу.

Путь как метафора не только пространственная, а прежде всего времени проживания, не означает только переосознание или включение в самого себя (в этом смысле путь бы был действительно похож на накопление символического капитала как запаса), может пониматься как совокупность состояний обретения и потери истины: расходящиеся пути как метафоры образуют своего рода послеобраз завоевания решения («прославления») внутри «машины мышления» (Мераб Константинович Мамардашвили пишет об этом так: «факт потери выражается тем следствием, что такого рода состояния я вынужден каждый раз заново завоевывать»[Мамардашвилли, 1995, с. 455]). Отчасти эти отношения можно описать и онтологические через противопоставление внутреннего и внешнего, М.К. Мамардашвили там же пишет: «Двоичность – путь, слагающийся из двух полупутей. Рассмотрение объектов как внешних (данных на поверхности выпуклости), а второй путь – внутреннее рассмотрение», но это противопоставление внутреннего и внешнего имеет можно сказать именно временну́ю, последовательную значимость через включение и мыслительную перепрокладку. Если сам миг – это достижение некоторого умиротворения, сбалансированности мышления, то путь тогда – это всегда археология этого мига. И в своей двоичной природе он открывает возможности для анализа соотношений, которые однако могут вести в разные стороны, времена и основания во множестве смыслов.

С точки зрения нейрофизиологии эта двойственность во многом объясняется равноправием «прошлого» и «будущего», которые «мыслятся» почти полностью одними и теми же подсистемами мозга, в основном в рамках подсознательной «системы по-умолчанию»[Курпатов, 2022]. Мы можем полагать, что балансировка в мозге через переднее и заднее «зеркала» прошлого и будущего должна связываться с особым общественным и государственным символизмом времени. То есть будущее через предсказательное кодирование должно полагаться определённым и в этом смысле попытка приведения прошлых и будущих ценностей похожа на метафору пути, который вне зависимости от знаний некоторым образом уже спроектирован в мышлении. В этом смысле государство и общество представляются мыслительными (существующими в колеблющемся времени) и прежде всего путевыми временными построениями, обеспечивающими устойчивое пространство габитуса как исходя из сложившейся уравновешенности времени (история отображается в назначение), так и укоренённости политических убеждений в коре (изменение системы по умолчанию или самоощущения) и на подкорке (при изменении таких убеждений потребуется пройти испытать страх, пройти переосмысление себя, поскольку задействуются «островок» и миндалевидное тело). То есть в принципе переосмысление возможно, но изменение ощущения и представления места, в том числе вкуса к месту и перемещению как габитуса, как политической символической системы означает глубокое переживание, можно сказать перепрохождение себя. На самом деле, именно нейрофизиология показывает, что формирование особого топологического переосмысление времени обусловлено особенностями устройства человеческого мышления, которое одновременно стремится к взращиванию дорожной топологии вокруг своего внутреннего устройства (отчего внутренняя топология в свою очередь совершенствуется).

Но эта особенность должна быть принята во внимание в общественных науках, стремящихся рассматривать те или иные области человеческой деятельности. Например, если поведенческие экономические исследования обнаруживают упорство не забывать о безуспешных вложениях и представить их как безвозвратные – то в этом проявляется следование пространству, оценивающему общественные входы и выходы. В этом смысле аргумент, приписываемый Милтону Фридману[Талер, 2017], про представление оценки эффективности по наблюдениям за поведением профессионалов игры (в бильярд, а не по оценке того, насколько они владеют математическим аппаратом как рациональные действователи) справедливы по крайней мере с точки зрения устойчивости «системы по-умолчанию» (другое дело, что именно личная «рациональность» через эту систему должна быть заложена в меньшей мере, чем общественная устойчивость). Однако следует помнить, что когда проводится опрос, и вопрос ставит в некоторое нестандартное положение (как это делают поведенческие экономисты), то вступает в игру другие подсистемы мышления, нарушающие привычность или разбирающиеся с нарушением, либо в целом одерживает верх правое полушарие, вместо левого (ответственно за привычные ситуации), поэтому ответы на анкетный вопрос могут действительно отличаться от тех, которые бы получались при многократном повторении подобных ситуаций в обществе. Но так происходит постоянно не только в опросах, а в рамках изменяющихся общественных пространств, поэтому изначально само сопоставление общества с геометрическим пространством можно считать не вполне точным. Переосмысляя общество как особого рода негеометрическую топологию мы существенно продвигаемся по пути общественной археологии, рассматривающей неоднородности общественного движения.