Евгений Разумов – Археология пути (страница 24)

Если экскурс позволяет избавиться от определённости капитала, то он ставит вопрос о ценности и исчислимости производимых действований, поскольку путь должен некоторым образом устанавливать определённость жизненного пространства. В целом мы пока не можем сказать, действительно ли путь мог играть большую роль при формировании государственной устойчивости, чем бюрократия и родственные интересы, тем не менее путь означивал все проводимые встречи, поскольку для собрания требовалось перемещение, путь означал и проявление силы, равно как торговые и хозяйственные связи, выплату дани, пошлин и наконец налогов. Но если государства формировались в логике дискурса, то на первый план по-видимому мог выходить символизм и культура как отлитые в устойчивости, а не движения. Тем не менее, процесс экспроприации никуда не исчезал и хозяйственно он продолжал быть управляемым некоторой организующей структурой, проникающей в разветвлённость всех путей. Основой государств можно было считать и печати, и гербы и крепостные стены, но сельское хозяйство было связано с цикличным путём движения плуга, сохи, бороны, ног сеятелей и серпов жнецов, которая затем преобразовывалась во взмахи вёсел военных и торговых судов с тем чтобы просто быть обмененной на другие элементы экспроприации.

Говоря о труде, также будет вполне справедливо говорить об экспроприации под флагом государства, как только этот труд выходит за рамки родовой общины, живущей почти что общественно замкнутым, то есть натуральным хозяйством (хотя системно такое хозяйство конечно связано с природой и через ухудшение земель, обмеление рек, истребление животных и рыб и т. д.). Вопрос состоит конечно в том, что символическая, культурная системная связь существовала и во времена относительной обособленности и открытости – это был и язык и обряды, некие праздники и бедствия, переселения, набеги и военные походы. Даже в относительных захолустьях, в глухих лесах среди болот вытеснение одних народов другими и набеги постепенно распространялись. Понятно, что в период до формирования сильных государств или по крайней мере племенных союзов мы должны признать эти элементы в качестве особой формы капитала, которой правда дискурса отказывает. Но тем не менее бедствия и походы можно считать частью представлений людей, об этом должны были задумываться по крайней мере вожди, хотя люди в целом мыслили эту часть представлений как мифологическую историю, своеобразный символизм которой был условным, обрядовым. Тем не менее, это была обратная экспроприация, люди всё время ждали, что путь повернётся назад и при нарушении баланса получаемое придётся возвратить. Экскурс их жизни мог начинаться с отождествлением с природой в особой символической игре, которую затем отчасти использовало государство, создавая как культурный, так и символический театр. То есть первобытное символическое производство можно считать особой формой труда подобной ежегодному движению рала и сохи (которое уже само было отображением исходной символической протовселенной, где жизнь равнялась пути дословно через охоту и собирательство), но с обратным значением экспроприации (что символически могло выражаться в возврате части полученного, либо принесении жертвы как акта эквивалентного дара, скорее чем обмена).

Биогеоценоз и общественная система в этом случае могли существовать по сути самопоэтически, хотя это не значит, что они были хоть в какой-то мере устойчивыми, потому что видимое равновесие было именно видимым и могло оборачиваться самыми непредсказуемыми для неё явлениями от неурожаев, эпидемий и до опустынивания. Такая парадоксальность была заложена в экспроприации пути, поэтому истинный возврат и отказ от экспроприации заключается в прохождении экскурса по следам соответствующей экспроприации. То, чем стало управлять государство исходило из тех же запутанностей, которые без прохождения экскурса сложно понять. На сегодня же у человечества есть достаточно возможностей для прогнозирования (хотя погода по-прежнему непредсказуема в лучшем случае на несколько недель), однако общественные условия и установки людей при этом усложнились, что ставит как кибернетические, так и нейросетевые модели в затруднительное положение. Это похоже на то, что сегодня происходит в информационной сфере: оптимизация общественной жизни заменяется оптимизацией хозяйственных отношений и с учётом фетишизации повседневности люди начинают считать себя счастливее, не осознавая того, что система становится неустойчивой.

Нельзя сказать, что во всём здесь виноват капитал, который назначает всем товарам и услугам выражение по единой шкале ценности, но символическая и культурная составляющая его действительно противопоставлены экскурсу как и системному мышлению. То есть даже любая попытка изменения рыночных цен путём включения в них составляющих воздействия на природу, выбросов и переработки наталкивается на сложности, непривычность и отсутствие единого мнения, а главное – на неравновесность и парадоксальность определения капитала. Конечно, все эти вопросы рассматриваются в экономике природопользования, а планетарные риски заложены во множество моделей, но конечном итоге идеи символического и культурного капитала выражаются в том, что некоторые ухудшения в одной ячейке поля можно заменить на улучшения в другой ячейке (исходя из допущения слабой устойчивости заменимы ячейки разных видов капитала, для сильной устойчивости – одного). Но за планетарный, природный, общественный и человеческий капитал в сущности никто не отвечает (и не хочет отвечать), в отличие от политического, хозяйственного и финансового (собственно поэтому определение этих видов «капитала» невозможно также как определение «рынка», поскольку они лишены самой границы определения). Конечно, в идеале человечество избавится от выбросов и достигнет нулевого следа и проблема будет решена. Но это как раз и есть утопия, поскольку в обозримом будущем соответствующие технологии не будут доступны. То, что нужно – это всесторонняя оценка каждого шага от истоков продолжаемой экспроприации. А оценка соответствующих явлений начинается с установления границ, областей определения капитала, через которые оказываются проходящими множество путей деятельности, мышления и природного «существования». С другой стороны, от проведения подобных границ не стоит ожидать слишком много и не стоит из этого делать самоцель, поскольку они в соответствии с естественнонаучным и современным логическим подходом будут часто нечёткими и неоднозначными (но иногда потребуется достаточная строгость, как в случае с углеродными полигонами).

Для понимания значимости экспроприации указания точных оценок изменений среди полей капитала не достаточно и достичь этого не всегда возможно, поскольку первичным выступает экскурс: вначале нужно оценить, что было уничтожено, какие леса были заменены полями, получена ли вода из пересыхающих морей или из полноводных рек (то есть оценить устойчивость и угрозы для всего пути прохождения товары и создания услуги к конкретной местности – это и есть новая археология пути) и какова стоимость потери соответствующих образований. И получить данные как о разграниченности, так и о состоянии естественне всего было бы с опорой на местные или профессиональные сообщества.

Более простой задачей(Примечание 1) является системная оценка устойчивости, которая предложена в рамках планетарных границ, но важна не продажная стоимость некоторого предмета или услуги, а а что называется полная стоимость владения (в этом случае можно использовать некие нормативы оценки «экстерналий» для набора условий). Проблема кроется конечно в деталях и как мы знаем создание подобной системы требует гигантских затрат, сопоставимых с собираемым налогом, будь то «прибыль» или «добавленная стоимость». И можно ли всерьёз говорить об экологическом аудите или серьёзности попыток описать хотя бы наиболее существенные биогеоценотические связи для создаваемых товаров – обычно всё сводится к условным классификациям по цветам, «чистоте» и опасности для здоровья, но это не приближает нас к пониманию также общественного вреда – ведь каждый работник по сути имеет уникальную картину собственных следов в семьях и городах, в отдыхе – всё это также нужно учесть как косвенные воздействия при производстве того или иного предмета, услуги; проблема здесь заключается в том, что подобные системы учёта по видам деятельности требуют аналитических исследований и пока оказываются зачастую дороже, чем создаваемая на соответствующих участках производства, деятельности «добавленная» стоимость.

То есть с точки зрения экскурса стоимость здесь и не может создаваться, по крайней мере мы не можем сказать где именно и для каких предметов, работ и услуг она создаётся, а где происходит скорее общественная и природная потеря. Тем не менее, проникновение новых технологий наконец должно улучшить положение(Примечание 2), вопрос готовы ли сейчас к этому новому сдвигу люди и общество?). К тому же это изменит всю психологию покупателя, если он узнает, что продаваемое за 100 денежных единиц по стоимости владения окажется 300, а продаваемое за 200 – 100. Подобные изменения могут обрушить как хозяйственную, так и общественно-политическую систему, но нужно с чего-то начинать, потому что времени на экскурс осталось не так много.