Евгений Разумов – Археология пути (страница 22)
Необходимо ли исследовать капитал пути поэтому не является очевидным. С одной стороны, вряд ли в современном можно обойтись без сложившейся инфраструктуры, приобретения снаряжения и продуктов питания. С другой стороны, их можно, во-первых, свести к наименьшему возможному проявлению, особенно в однодневных походах, ограничившись лишь повседневной одеждой и ёмкостью для воды, а, во-вторых, провести археологические раскопки соответственного общественного производства через обращение к изучению полного пути экспроприации. Так, закатанные в банки овощи и фрукты можно производить в подсобном хозяйстве, а приобретаемый инвентарь стараться приобретать бывший в употреблении или использовать повторно в рамках сообщества, превращая его в относительно незаметную для планирования часть.
Наибольшие трудности возникнут в местном общественном и культурном капитале, связанном с сообществами, стремящимися производить обмен символического на хозяйственное, особенно переоценивая соответствующие курсы трансцендентальной валюты здесь и там бытия. С позиции теории государства по сути произвольность этих курсов отражает коррупцию и браконьерство, жертвами которого выступают посетители, либо неоднозначность самого воздействия на местные сообщества, которые по понятным причинам в какой-то момент отдаляются от воздействия щупальцев столичного правового режима, особенно когда ставки местного управления агентами и их откупные слишком незначительны и местные нарушения, даже если о них известно, не относятся к чувствительным областям, таким как конституционные права. Если экскурс доходит до рассмотрения подобных вопросов, то он достигает своей преобразовательной цели для планетарной среды, но на этом пути нужно провести серьёзную предварительную работу.
Исследование археологического наследия требует обсуждения с местными [держателями капитала (если они представляют себя таковыми, либо просто представителями сообществ, как носителей традиций)] состояния их капитала и источников его происхождения, рассмотрения вопроса как с их точки зрения осуществляется воспроизводство, для которого они в частности создают соответствующие средства взымания платы и ограничения. Также следует рассмотреть имеющиеся свидетельства и попытаться улучшить их работу, описать ту проблематику современности, которая приводит к ухудшению устойчивости местного сообщества и природы. В то же время следует подчеркнуть, что и как должны делать посещающие эти места, какую работу может взять группа участвующих в походе. Это может быть информационное сопровождение и, оценка состояния ландшафтов, наблюдение за животными и растениями, а также принцип уменьшения следов, обязательное удаление неразлагаемого мусора и т.д. Таким образом, имеющиеся культурные элементы рассматриваются как распределённые и между местными сообществами и между посетителями, а одностороннее ограничение должно применяться для соответствующих групп, добровольно на возмездной основе дающих согласие на соответствующие услуги. То есть помощь сообществам должна пониматься в виде дара или пожертвования, управление которым осуществляется системно исходя из полученной информации. В любом случае ограничение подходов к водным объектам должно отменяться кроме случае особо охраняемых и защищаемых территорий, что закреплено соответствующими решениями государства. В отдельных случаях возможны и местные ограничения, но в условиях существующей правовой системы это затруднительно, поэтому здесь должны быть введены соответствующие поправки и создан механизм управления местным культурным наследием и просто важными объектами. Например, характерным примером стала излишняя нагрузка на берега в связи с пользованием реки для сплавов на ПВХ-досках, и в этом случае местным сообществам потребуется ввести соответствующие правила в отношении того, где рекомендуется останавливаться, а где находится общественно используемая береговая линия. Таким образом, поход понимается как изменение или формирования местной структуры сообществ, неотъемлемой частью которого становятся участвующие в походе. Это даёт им и права перемещения, подобные имеющимся у
Завершение экскурса состоит в его незавершённости можно было бы сказать, но всякий поход должен оканчиваться более-менее удачно и пройденный маршрут подлежит обсуждению, отображению в информационных пространствах (что правда не является самоцелью, поскольку чем сложнее маршрут, тем чаще приходится отступать ввиду возникающих сложностей, но это отступление от «цели» показывает неприменимость цели к экскурсу, а не то, что поход был не удачен). В целом же воздействие экскурса многоуровнево: с одной стороны это изменённый путь и сообщества, частью которых стал сам экскурс и прошедшая группа, а с другой стороны – то, как преобразились участники группы, какие дальнейшие пути позволит пройти этот. Например, они могут отразить увиденное в символическом и культурном полях, в том числе через направление обращения в правовом поле, либо информационную обратную связь как объективированный опыт данный и через гиперсубъектность и вне её. Самое распространённое завершение состоит в описательном содержимом, которое создаёт новую цепочку обмена, связываясь с мыслительными путями множества лиц, тем самым открывая путь к сетевению, которое продолжит как единство, так и разветвлённость экскурса.
Помимо внутреннего экскурса тропы более значимой частью всегда может становиться внешняя часть, которая заключается в общем развитии мышления и сделанных открытиях, напрямую не связанных с данном походом, что можно охарактеризовать как множитель экскурса:
внешний экскурс
───────────── = множитель экскурса
внутренний экскурс
Множитель экскурса изменяется исходя из сочетания культурных и прагматических элементов, способствующих переключению режимов мышления. Если дискурс устанавливает разделённость, так что множитель не описывает коллективные преобразования, то множитель экскурса пути (тропы) усиливает значение для участников от их слитности между собой, с сообществами, обществом, так и пройденным природным пространством. Это не значит, что числитель сразу же приносит какую-то обозначенность, он может показывать только саму пройденность как незавершённость, открытую к дальнейшему общественному построению как приращению.
Понятно, что запас знаний и сил, впечатлений, культурных и общественных символов здесь всё ещё остаётся запасом, то есть некоторым «капиталом», однако мы не говорим здесь о капитале, поскольку не считаем этот запас принадлежащим некоторому лицу, будь то субъект, группа, сообщество, общество, организация, государство. По Пьеру Бурдьё первоначальное накопление было связано с «домом»[Бурдье, 2016], имеющим некоторую устойчивость, но если мы скажем, что это накопление было связано с дорогой между домами, то думаю не слишком отклонимся от истины, но в этом случае мы сможем избавиться от необходимости исчисления капитала как находящегося по ту или иную сторону разграниченности.
И здесь мы зададим вопрос, а как же именно сохранилось и формируется представление о местном капитале? Возможно, что как организаторы походов, так и местные сообщества рассматривают его как накопленный труд поколений, сообщества, а также и личный или наёмный современный труд, рассматривают всю жизнь как занятие, а значит в конечном итоге отождествляют себя, сообщество и данную местность? Но рассматривают ли современные хранители местных маршрутов свои услуги как дань прошлому или как прихоть и развлечение публики? Именно дискурс подталкивает их к последнему, отрывая оценку от затраченного труда, но ведь официально часто соответствующая деятельность не может быть оформлена, либо должна облагаться по тем же ставкам, что и природная экспроприация. Выходит, что в логике государства заложен дискурс приравнивания экспроприации как по отношению к природе, так и по отношению к традиции и культуре? Нужно оценить это и постараться постичь, не заключается ли в местных начинаниях некая форма протеста против такого режима дискурса, позволяющая начать построение экскурса.
Часть 3. Походы сейчас и 10000 лет назад
Тот момент где начинается различение по умению передвигаться имеет принципиальное значение возможно для всей цивилизации. На сегодня это связано «всего лишь» с формированием института и отрасли походов, путешествий. А ранее это означало новый этап человеческой свободы и скрытности, повлияло на развитие языка и создало нас выносливо-прямоходящими. Но главное, затем специализация на любом пути создавала символическое поле наследования профессий. Впрочем здесь кроется и некоторая загадка происхождения племён: ведь кочевые племена должны были перемещаться целиком, а лошадей ещё не приручили (что произошло в IV тысячелетии до н.э., тогда первые свидетельства кочевнишества в Леванте некоторые исследователи относят к IX—VIII тысячелетию до н.э.; в любом случае кочевничество должно было существовать у охотников, если объекты их добычи совершали сезонные миграции), поэтому способность к перемещению была универсальной, тогда как у оседлых племён по-видимому появлялась существенное разделение, когда мужская половина совершенствовалась в изучении окрестностей, а женская – в поддержании быта. Архитипически сегодня можно сказать, что победило разделение (труда как образа жизни), однако если женщинам в этом случае отводилась роль хранителей знаний и традиций, то не удивительно, за счёт чего мог возникать матриархат, правда не очень понятно как именно он возникал – действительно ли культура, традиции и знания давали некоторую власть или же эта власть была скорее условной и в действительности это можно было назвать собственно трудом управления и поддержания сообщества. Возможно