Евгений Разумов – Археология пути (страница 18)

Ещё один способ исключения основного пути, притом ключевой для современной жизни – это питание. Этот путь означает исключение из основной дорожной сети, поскольку пищевой путь переключает двигательную и мыслительную подвижность в другой регистр (рук вместо ног и связанная с этим координация, но также и само положение туловища и т.д.), а также формирует особый габитус оседлости, очага и уюта. Основным способом отключения является замещение одного пути другим в культурном отношении, восходящем к изначальному природному дару. На самом деле для охотников и собирателей еда и перемещение были неразрывными процессами, тогда как само это можно сказать великое разделение и сформировало человека, для которого еда слала абстрактным путём, отделённым от непосредственного проявления собственно труда. Вместо непрерывной субстанциальности природных сил и взаимодействия с ними люди получили свои силы, свою абстракцию, свой мир, отключённый и переключённый, а вероятно главным образом всё же замещённый, поскольку пищевые привычки заменяют собой привычки перемещения и образуют как раз новый габитус, который свойственен и архаическим и современным обществам. Питание выступает как дорога из будущего в прошлое – питание связано с особым путём прохождения пищи, но в то же время оно возвращает нас к человекообразию, когда руки связывались с трёхмерным древесным маршрутом, а главное – руки открывают второй инструментальный путь, который по крайней мере по происхождению был во-многом пищевым. Интересно, что этот древесный ручной путь может быть более древним, чем собственно дорожный наземный, хотя в на тот момент это различение можно считать несущественным, поскольку топологию можно считать по сути универсальной, что подтверждается, например, строительством домов на деревьях. На сегодня не принципиально выяснение, какова хронологическая связь этих путей, вероятно, что процесс разделения был медленным и неоднонаправленным и различавшихся для видов и популяций людей. Руки действительно стали универсальным инструментом, тогда как ноги остались практически в одной основной модальности, которая только в последствии приобрела вторичное разнообразие с появлением спортивных состязаний и игр, а также сращивания человека сначала с лошадью, а потом с транспортным средством преимущественно через руки. Питание же вероятно сохраняет некоторую связь с универсальностью, находится на условной вершине поскольку только оно означает основной ежедневный приход, вознаграждение и это вознаграждение символически доставляется из абстрактного пространства посуды непосредственно руками, означивающими тем самым саму абстракцию инструментальной универсальности.

И если питание словно бы иронизирует над всей архаичностью прямохождения, то упаковка создаёт новую абстракцию над функцией перемещения и появления объектов. Факт вскрытия упаковки, доставленной сегодня с будто бы магической площадки, не должен разрушать иллюзию исключительности, он должен подчёркивать волшебство творения и открытия иной действительности. Отчасти это можно считать возвратом к исходному архаичному пути, с его воскрешением, но только в новой общественной действительности, сотканной из искусственных материалов. Отчуждение и то прикрытие, которое под него подведено можно обнаружить в момент соприкосновения сознания со структурами используется продавцами для создания новой привязанности, правда эти же структуры уже перерабатывают сознание, так что потребуется скорее археологическая операция над сознанием, чем натурный эксперимент, чтобы выяснить все соответствия означаемых и означающих, в том числе и возвращаясь к несуществующему гиперобъекту как особому системному симулякру. Поэтому при вскрытии упаковки мы не просто достраиваем свою магическую действительность, расширяя и встраивая в неё абстрактный и символический капитал, мы опровергаем и отчуждаем от себя топологию пути, окончательно разрывая изначальную связь с физиологией природности, поскольку дороги в нашем сознании от природного питания до нашего её поглощения на втором универсальном (ручном) пути больше не существует. С этого момента топология общественного пространства окончательно способна становиться абстрактной, оторванной от физической действительности и от сети дорог, связанного с ней движения. Вместо этого построение может осуществляться в обратную сторону: изнутри дома в информационные и физические системы. Поэтому сам по себе факт заботы о природе также становится частью нового абстрактного символизма, который работает скорее через вытеснение, чем сопричастность и который может иметь самозамкнутое новое значение дара скорее, чем связанное с археологическим природным универсализмом. Нельзя сказать, что это само по себе плохо или неправильно и для каких-то групп и обществ это будет работать. Но на уровне общественной культуры этот разрыв рано или поздно должен сказываться отрицательным образом, в том числе и на собственно хозяйственном росте: ведь это подобно тому как вспоминать о победах прошлого лишь в качестве повода для праздника и соединения, а не как в качестве передачи дани прошлого. Поэтому разумным путём было бы опровергать красоту и изобилие любой упаковки, подвергать её пытливому сомнению, так мы можем возвращаться к тому пути, который был основой устойчивости и разнообразия до того, как вся пища стала искусственной вместе с нами. С упаковки можно начать продвижение к корням не только в том смысле, что мы придаём важность полной переработке и исключению лишних затрат, но и в том, что упаковка становится частью бытия как кожа становится частью физического тела (в том например, что она продлевает срок хранения, исключает повреждения), как дорога становится кожей или шрамом на теле земли. Может быть упаковка это как раз попытка защититься от неблагоприятности перемещения по дороге, выступая здесь отключателем от внешней онтологии, но она определяет сопричастность, поскольку как она переносит бытие дороги в её внешней данности, сохраняя тем самым скорее не то что внутри, а ту наружную топологию, которую мы подтверждаем и разрушаем фактом символического вскрытия.

Наконец, основная угроза для дороги исходит от распространения машинных и информационных технологий. По иронии (во многом типично послесовременнистской или уже метасовременнистской) эта угроза не находится только в русле угрозы противоборства человек-робот, она в своей в своей генеалогии самостоятельна и даже может быть более значима. Например, считается, что технологии машинного обучения могут вытеснить людей в разных областях «человеческой» и общественной деятельности, но угроза определяется не самим этим вытеснением, и не самой утратой действовательности (примечание 3) (агентности) (примечание 4), на которой строилась основная часть социологии; а заменой общественного мышления на мышление всегда индивидуальное, которое отличается от обычного, человеческого индивидуального тем, что это индивидуальное больше не является индивидуальным общественным (и между тем означает исчезновение габитуса в этом смысле и с другой стороны превращение его в механистический омертвлённый идеал) (примечание 5).

В принципе автомобильное дорожное поле и до этого представляло собой весьма скудные возможности для символического взаимодействия, хотя водители всячески старались расширить возможности, вводя особые световые и звуковые неформальности в качестве особой модальности взаимодействия. С появлением же машинно обученных машин каждая из них начинает действовать строго индивидуалистски (хотя внутренне содержит в себе обученность на дорожном общественном поле, в том числе связанную с встречей с пешеходами, но эта обученность в отличие от машины человеческого мышления не находится в постоянном здесь-и-сейчас совершенствовании), ответные двигательные и сигнальные предпочтения замещаются на одинаковые для всех (в этом смысле наличие модели машинного обучения должно было бы означать как раз образ коллективности, но эта коллективность – идеал гиперсубъекта без действительного ссылочного объекта), поэтому постепенно исчезает коллективность человеческого в дорожной сети. Понять, насколько сложно воспроизвести в одной модели машинного обучения действительное поле можно на примере модальности изменения скорости: кто-то всегда действует не по правилам, а стремится играть в символическую игру «не попасться» и придерживается скорости на несколько километров ниже той, за которую приходит штраф, а кто-то действует наоборот, исходя из «буквы закона», но может трактовать эту норму вверх или вниз. Другие водители распознают всю совокупность этих ролевых моделей, которых возникает множество, как возникает и множество типов распознавания, узнавания «другого». Это лишь небольшой пример, в других путевых подпространствах – от троп до тротуаров действуют иные режимы габитуса и они пока что не выглядят угрожаемыми, если только и здесь доставка не станет в ближайшем будущем автоматизированной (и если весь транспорт не будет заменён на роботов – тогда в перспективе для исследования останется только археология непосредственно троп и беговых дорожек, габитусы на которых могут стать тогда чем-то диковинным).