Евгений Поздеев – Зов зоны: цена жизни (страница 8)

— Живой, — ответил Денис сквозь сжатые зубы.

— Вставай.

Он протянул руку. Денис взял её — грязную, с разбитыми костяшками.

— Ты чего влез? — спросил Денис, поднимаясь. — Они бы и тебя побили.

— А ты чего не позвал?

— Не успел.

— Врёшь. Не хотел, чтобы я влип.

Денис промолчал.

— Слушай, Шрам, — сказал Алексей серьёзно. — Мы теперь вместе. Я запомнил. Ты — запомнил. Никто из нас не будет один. Договорились?

— Договорились, — ответил Денис.

И снова пожали руки. На этот раз — уже не детские, а почти взрослые.

1987 год. Военное училище. Поступление.

Они уехали из детдома вместе, как и обещали. Поехали в областной центр, в суворовское училище. Экзамены сдавали тяжело — Денису снижали баллы за шрам («неуставная внешность»), Алексею — за астму («неполная физическая пригодность»). Но они упёрлись, как танки.

— Я буду военным, — сказал Алексей на медкомиссии. — Даже если вы мне откажете, я всё равно пойду. В армию. В наёмники. В Зону. Не важно.

Врач посмотрел на него — худого, бледного, но с горящими глазами.

— Упрямый, — сказал он. — Ладно. Пиши заявление.

Дениса приняли со второй попытки — за месяц до этого он попросил одного солдата-срочника, который стоял в охране училища, научить его драться. Солдат научил — армейскому рукопашному бою. Денис оказался способным учеником. На второй комиссии он простоял в планке пять минут, отжался сто раз и пробежал километр за три с половиной.

— Это тот самый отказной со шрамом? — спросил полковник, листая его дело.

— Тот самый, — ответил врач.

— Принимайте.

Они въехали в училище в один день. Сели в одном купе поезда — Денис у окна, Алексей напротив. За окном мелькали поля, леса, деревни. Где-то далеко — уже детдом, который они поклялись забыть.

— Слышишь, Скар, — сказал Алексей, глядя в окно.

— Скар? — Денис поднял бровь. — Это ещё что?

— Прозвище. От английского «scar» — шрам. Подходит тебе больше, чем «Шрам». Звучит круто.

Денис помолчал, пощупал шрам на лице — белый, глубокий, врезанный в память на всю жизнь.

— А тебя как назовём?

— Савча. От фамилии. Коротко и ясно.

— Савча, значит, — повторил Денис. — Ну что, Савча, считай, что мы теперь не просто друзья?

— А кто?

— Братья.

Алексей улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему.

— Братья, — согласился он.

Поезд шёл на восток, навстречу новой жизни.

Глава 3. Афганистан — первая проверка на прочность.

Весна 1988 года. Афганистан, провинция Кандагар. Высота 2517.

Они попали туда через год после училища — в один взвод, в одну группу. Молодые лейтенанты, только что из учебки. С картами в головах, которые ещё пахли типографской краской, и автоматами в руках, которые пахли заводской смазкой. И с той самой дружбой, которую не разорвать даже войной. Дружбой, проверенной драками в детдомовском дворе, общими синяками и разбитыми губами, общими ночами в спальне на третьем этаже, когда они шепотом делились мечтами, которых боялись произнести вслух. Скар тогда ещё не был Скаром — для всех он был просто Денис, лейтенант Шевцов, смуглый, жилистый, с вечным шрамом на левой щеке и тяжёлым взглядом исподлобья. Шрам этот привлекал внимание — на медкомиссии военком вертел его голову так и этак, цокал языком: «С таким лицом, лейтенант, в разведку не суйся — приметный». Скар тогда промолчал. А через месяц в разведку сунулся — и вернулся. Савча — Алексей Савченко — был его тенью и антиподом одновременно. Говорливый, открытый, с вечной полудетской улыбкой, которая раздражала старших по званию. «Савченко, убери улыбочку! — орали на построениях. — Война, а не танцы!» Он убирал — ровно на секунду. А потом улыбался снова, потому что не умел иначе. Но за этой улыбкой пряталось то же, что и у Скара: детдом, сиротство, пустота внутри, которую можно заполнить только верностью. Верностью тем, кто рядом. Их направили в 345-й отдельный гвардейский парашютно-десантный полк — тот самый, который штурмовал дворец Амина в 79-м. К тому времени полк стоял под Кандагаром, в горах, на высоте, которую солдаты прозвали «Горло дьявола». За крутой нрав, за обстрелы, за то, что каждый день здесь мог стать последним.

База стояла на высоте двух с половиной тысяч метров. Воздух здесь был разреженным, холодным — не таким, как внизу, в пустыне. Он обжигал лёгкие при быстром движении, заставлял сердце биться чаще, быстрее, будто оно пыталось вытолкнуть из груди лишнюю тяжесть. Пахло пылью — мелкой, жёлтой, которая проникала всюду: в спальники, в еду, в лёгкие, в автоматы, заклинивая затворы. Пахло соляркой — из бочек, которые стояли в ряд у штабной палатки, обгоревших на солнце, с выцветшими трафаретами «ОСТОРОЖНО ОГОНЬ». И кровью — не свежей, старой, въевшейся в доски полевого госпиталя, в бинты, которые сушились на верёвках, в песок у въезда, где три дня назад подорвался на мине «Урал» и трое не доехали. Днём солнце пекло так, что плавилась резина на подошвах. Скар помнил, как в первый день наступил на камень, а ботинок прилип, и он дёрнул ногой, оставив кусок подошвы на раскалённом граните. Воздух дрожал над землёй, как над костром, и фигуры людей в ста метрах казались призраками, колеблющимися в мареве. Ночью же температура падала до минуса — резко, будто кто-то выключал тепло. Зубы стучали даже в спальниках — не от страха, от холода, который проникал сквозь ткань, сквозь форму, сквозь кожу, добирался до костей и сидел там до утра. «Афганский синдром» — потом это назовут психологи. Скар тогда не знал этого слова. Знал только: день — ад, ночь — ледник. Между ними — короткие, как выдох, сумерки, когда небо полыхает багровым и кажется, что горит весь мир.

Скар и Савча сидели на броне БТР-80, свесив ноги. Броня ещё хранила дневное тепло — слабое, уходящее, как жизнь из тяжелораненого. Резина на траках пахла горелой серой. Где-то внизу, в кишлаке, мерцали редкие огоньки — может, костры, может, фары машин, может, просто оптический обман. Внизу, в кишлаке, было тихо. Но тишина в Афгане всегда означала, что где-то затаилась засада. Скар это знал. Савча знал. Все знали. Тишина здесь была не мирной — она была хищной, выжидающей, затаившейся перед прыжком. Где-то в горах, за валунами, в дувалах — глинобитных стенах, которые не брала даже броня, — сидели люди с ДШК и РПГ. И ждали. Савча курил — «Приму», вонючую, крепкую, без фильтра. Табак был чёрным, как уголь, и дым от него вился густой, едкий, оседал на одежде, на лице, на пальцах. Скар не курил — берег лёгкие, хотя знал: в этой пыли всё равно сгоришь через пять лет, через десять, но не сразу. Он смотрел на звёзды. Они здесь были огромными, яркими, будто кто-то рассыпал алмазы по чёрному бархату. На гражданке он никогда не видел таких звёзд — там они были мелкими, бледными, засвеченными огнями городов. Здесь, в горах, на высоте двух с половиной километров, небо дышало. Оно было живым, близким, почти осязаемым. Скар подумал: «Если протянуть руку — достану». И не дотянулся бы, конечно. Но хотелось верить, что где-то там, над этим адом, есть что-то чистое и вечное.

— Слышь, Скар, — сказал Савча, выпуская дым в звёздное небо. — А ты боишься?

— Чего? — не оборачиваясь, спросил Скар.

— Умереть.

Скар долго не отвечал. Ветер шевелил его короткие волосы — стрижка ёжиком, под ноль, по-солдатски. Шрам на лице, подсвеченный луной, казался белым, как шнурок, вшитый под кожу. Пульсировал — или показалось? — в такт сердцу.

— Не думал, — соврал он.

— Врёшь, — Савча усмехнулся — коротко, беззлобно, как брат, который знает тебя лучше, чем ты сам. — Все думают. Если говорят, что не думают — либо дураки, либо мертвецы.

— А я кто?

— Ты — упрямый. — Савча затянулся, закашлялся — табак ударил в горло, прогремело в груди, как из пулемёта. Откашлялся, сплюнул чёрную слюну вниз, в темноту. — И поэтому я с тобой.

— А я боюсь, — признался Савча. Голос его стал тише, будто он говорил сам с собой, а Скар просто оказался рядом. — Не смерти. Ну её, смерть. Придёт — встретим. А того, что не успею.

— Не успеешь — во что? — Скар повернул голову, посмотрел на друга. Профиль Савчи на фоне звёзд был резким, молодым, почти мальчишеским — без морщин, без седины, без той тяжёлой усталости, которая появится позже, в Чечне, в Зоне. Сейчас он был просто пацаном в форме, который приехал на войну из детдома, потому что больше ему идти было некуда.

— Жизнь прожить. — Савча затушил окурок о броню, примял пальцами, чтоб не тлел. — Семью завести. Жену любить. Сына родить. Дом построить. Всё, как у людей.

— Ты о Катьке? — спросил Скар.

Савча молчал секунду. Потом кивнул.

— Она в госпитале, медсестра. Я её на медкомиссии увидел, когда оформлялся после училища. Она иголку в вену ставила — рука не дрожала, знаешь? Такие руки не врут. — Он посмотрел вниз, в темноту кишлака, будто надеялся увидеть там её лицо. — Напишу ей. Если вернусь.

— Когда вернёшься, — поправил Скар.

— Когда, — согласился Савча.

Скар снова посмотрел на звёзды. И сказал то, во что сам не верил, но должен был сказать — чтобы Савча поверил:

— Успеешь. Мы отсюда все живыми уйдём.

Савча посмотрел на него. Взгляд был долгим, изучающим, с той особой серьёзностью, которая бывает у людей, когда они решают — верить или не верить.

— Слышишь, Скар, — сказал он. — Ты это... не ври мне больше. Ладно?

— Договорились.