Евгений Поздеев – Зов зоны: цена жизни (страница 7)

— Зачем тебе «Сердце»? — спросил Скар. — Ты и так богат. Нефть, лес, недвижимость.

— Деловой интерес, — ответил Колян. — И не твоё дело, если честно. Ты мне приносишь артефакт — я плачу за операцию. И сверху — десять миллионов тебе лично. За беспокойство, за риск, за старую дружбу.

Скар думал недолго. Секунду. Может, две.

— По рукам, — сказал он. — Когда?

— Слово держишь?

— Держу. Как в Чечне.

— Тогда завтра утром деньги переведу. На счёт больницы, на счёт Савчи, на счёт Кати — куда скажут. — Колян снова затянулся. — А ты — собирайся. Снаряжение, оружие, карты. Помнишь, где Кордон?

— Помню.

— И Скар... — Голос Коляна стал жёстче, будто он включил другую передачу. — Будь там осторожен. «Монолит» зашевелился. После того, как Выжигатель отключили, они стали смелее. У них новые проповедники, новые секты. Они ищут «Сердце» так же, как я. Если они найдут его первыми — беда. Не только для нас. Для всех.

— Они его не найдут, — сказал Скар. — Я успею раньше.

— Я тоже так думаю. — Колян вздохнул. — Ладно, старый друг. Созвонимся. И не сдохни там. Ты мне нужен живым. Долги отдавать.

В трубке раздались гудки. Скар сидел ещё долго, глядя на автомат на стене, на его короткий ствол, на магазин, примотанный синей изолентой к цевью, на потёртый приклад, который помнил и Афган, и Чечню, и двадцать ходок в Зону. Потом достал КПК — старый, потрёпанный, с трещиной на экране и выцветшими кнопками, — написал Савче сообщение: «Деньги на операцию есть. Москва переведет уже завтра. Не ссы, всё будет. Лечи сына». Ответ пришёл через минуту — Савча никогда не спал по ночам, особенно в последнее время: «Какие деньги? Кто перевёл? Ты что, ограбил банк? Скар, не влезай в криминал, я прошу!»Скар усмехнулся. Написал: «Потом расскажу. Главное — лечи сына. И не вздумай лезть в Зону. Я сам всё сделаю».

«Что ты сделаешь?» — ответил Савча.

«Всё, что нужно. Спи».

Скар выключил КПК, отложил в сторону. Он не спал всю ночь. Смотрел в потолок — белый, голый, с паутиной в углах, с трещиной, похожей на карту местности. Слушал, как за стеной сосед сверлит бетон — даже в час ночи, даже в пустой квартире, даже в воскресенье, этот парень работал, строил свою новую жизнь из двух однушек. И думал о Зоне. Зона ждала. Как ждала всегда. Как ждала его в первый раз, когда он перелез через забор в 2006-м, молодой, злой, глупый, с самодельным детектором на поясе. Как ждала после каждой ходки, когда он клялся, что это последняя. Как ждала сейчас, когда он клялся, что уже никогда. Зона всегда ждала. И она была терпелива.

Глава 2

Лето 1984 года. Украинская ССР, небольшой городок N. Детский дом № 7.

Они познакомились, когда обоим было по десять лет. Детский дом № 7 стоял на окраине города, заросший старыми клёнами и акациями. Здание — трёхэтажное, из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и выбитыми стёклами на четвёртом этаже (туда запрещали ходить, но дети всё равно лазили). Внутри пахло казённым — дешёвым мылом, кипячёным молоком, хлоркой и страхом. Страхом, который въедался в стены, в одежду, в поры. Денис — тогда ещё не Скар, просто Денис Шевцов — попал сюда в шесть лет. Мать оставила его в роддоме, отец был неизвестен. Так и написали в личном деле: «Отказной». Он рос тихим, замкнутым, смотрел на мир исподлобья, не доверял никому. Дрался редко, но жестоко — если уж бил, то бил до крови, до потери сознания. Воспитатели вздыхали и писали в характеристиках: «Склонен к агрессии. Требует коррекции». Алексей Савченко попал сюда в восемь, когда его мать — единственный близкий человек — умерла от рака. Отец ушёл из семьи, когда Алексею было три. Он не помнил его лица. Только запах — табак и дешёвый одеколон. Алексей был другим. Он был открытым, разговорчивым, любил читать вслух и рассказывать сказки младшим. Но внутри у него тоже жила тьма — он просто не показывал её другим. Боялся, что прогонят.

Они встретились в столовой. Детдомовская столовая — это отдельный мир. Длинные столы, за которыми сидят по десять человек. Тарелки с алюминиевыми ложками. Запах перловой каши, которая пригорала к кастрюле. И тишина — дети ели молча, потому что разговоры во время еды считались нарушением дисциплины и карались нарядом по кухне. Денис сидел в углу, за последним столом, один. Он всегда сидел один. Вокруг него было пустое пространство — никто не хотел с ним сидеть, потому что боялись. «Шрам» — так его прозвали старшие ребята, показывая пальцами на рассечённую бровь и щёку. Он упал с крыльца в четыре года, ещё до детдома, и шрам остался на всю жизнь — белый, глубокий, от виска до подбородка, как молния. Алексей взял свою тарелку и сел напротив.

— Свободно? — спросил он.

— Нет, — ответил Денис.

— А кто сидит?

— Никто.

— Тогда свободно, — Алексей положил ложку и начал есть.

Денис смотрел на него — удивлённо, настороженно, не понимая. Никто не садился с ним. Никогда.

— Ты чего? — спросил он.

— Есть хочу, — ответил Алексей. — Больше негде.

Враньё. Свободных мест было полно. Но он сел именно с Денисом. Так началась их дружба. Тот же день, вечер. Спальня на третьем этаже. Койки стояли в ряд — железные, с продавленными сетками и тонкими матрасами. На окнах — решётки. За окнами — сумерки, синие, густые, с редкими звёздами. Где-то в городе лаяла собака, и этот звук казался Денису единственным настоящим во всём мире. Он лежал на спине, смотрел в потолок. Не спал. Никогда не спал в детдоме спокойно. Каждую ночь ему казалось, что кто-то придёт — воспитатель с ремнём, или старшие ребята, чтобы побить, или просто страх, большой и мохнатый, сядет на грудь и не даст дышать.

— Ты не спишь, Шрам? — раздался голос с соседней койки.

Денис повернул голову. Алексей сидел на своей койке, поджав ноги, и смотрел на него.

— Не сплю, — ответил Денис.

— Я тоже. Дай угадаю — думаешь о том, как отсюда выбраться?

— Думаю о том, как выжить.

Алексей усмехнулся.

— Это проще. Зубы показывай — и никто не тронет.

— А если я не хочу зубы показывать? — спросил Денис. — Если я хочу, чтобы меня не боялись?

— Тогда стань сильнее всех, — Алексей пожал плечами. — Чтобы тебя боялись по-другому. С уважением.

— Как?

— Я ещё не придумал. Но когда придумаю — скажу.

Они замолчали. За окном собака перестала лаять, и тишина стала полной — такой плотной, что можно было резать ножом.

— Слушай, Шрам, — сказал Алексей. — А у тебя есть мечта?

— Мечта? — Денис помолчал. — Нет. У меня нет мечты.

— А у меня есть. Я хочу быть военным. Как десантник. Чтобы прыгать с парашютом, стрелять из пулемёта и ездить на БТРе.

— Глупо, — сказал Денис.

— Почему?

— Потому что нас в армию не возьмут. У тебя астма, у меня — шрам. В военкомате завернут.

— Завернут — значит, поступим в училище. Будем умными. — Алексей говорил так, будто это было решено уже давно. — Вместе.

— Вместе? — Денис поднял бровь.

— Вместе. Я тебя не брошу. И ты меня не бросай.

Денис долго молчал. Потом сказал:

— Договорились.

Они пожали руки через проход. Детские ладони, худые, в царапинах, с обкусанными ногтями. Но пожатие было крепким — до хруста в пальцах. С этого момента они стали неразлучны.

Полгода спустя. Зима 1985 года. Драка у школьных ворот.

Старшие ребята — пацаны лет по четырнадцать — подкараулили Дениса после школы. Он возвращался один, свернув за угол, и тут же получил в лицо — грязным, мокрым снегом, в котором намешали камней.

— Эй, Шрам, куда прешь? — первый, лысый, с золотым зубом, толкнул его в грудь. — Забыл, кто тут главный?

Денис упал в сугроб. Засмеялись. Пятеро — все выше его на голову. Он встал. Медленно. Не торопясь. Встряхнулся, как пёс, сбрасывая снег с куртки.

— Не трогайте меня, — сказал он тихо.

— А то что? — оскалился второй.

— А то будет больно.

Лысый заржал и занёс ногу, чтобы пнуть его. Но Денис успел раньше — схватил снег, полный камней, и швырнул в лицо ближнему. Тот взвыл, схватился за глаза. Денис ударил следующего коленом в пах, третьего — локтем в висок. Дрался он грязно, как учили улицы — без правил, без жалости. Но их было пятеро. А он — один. Его повалили на землю, начали бить ногами. По спине, по голове, по рукам. Денис свернулся клубком, защищая лицо, и терпел. Он умел терпеть. Научился в детдоме.

— Отвалите от него! — раздался голос.

Алексей выскочил из-за угла с палкой в руках — старой, толстой, с гвоздём на конце. Ударил первого, потом второго, замахнулся на третьего. Бил не глядя, но с такой яростью, что старшие отступили. Он был ниже их на полголовы и тощий, как щепка. Но он ничего не боялся.

— Ещё раз к нему подойдёте — я вас найду, — прошипел Алексей. — И прибью. Гвоздём. В глаз.

Они ушли. Плюнули, выругались, пригрозили, но ушли. Алексей опустился на колени рядом с Денисом.

— Живой?