Евгений Поздеев – Зов зоны: цена жизни (страница 6)

— Мы найдём, — сказал он тихо.

— Найдём, — повторил Савча, не поднимая головы.

Врач ушёл. Дверь операционной закрылась — мягко, почти бесшумно, на пневматике. В коридоре снова стало тихо. Только лампы гудели — три, те, что остались, на дальнем конце, — монотонно, на одной ноте, как похоронный марш. Савча поднял голову. Глаза его были сухими — слёзы кончились, ещё в машине, ещё на трассе. Осталась только пустота. Бездонная, чёрная, пульсирующая.

— Скар, — сказал он.

— М?

— Я не могу потерять его.

— Не потеряешь.

— Я не могу. Он — всё. Он — моя жизнь. Он — Катина жизнь. Если с ним что-то случится... я не знаю, что буду делать.

— Не потеряешь, — повторил Скар. — Я рядом. И мы что-нибудь придумаем.

Он сел на соседний стул — тот самый, на котором только что сидел Савча, металлический, холодный, неудобный. И они долго сидели молча — два старых воина в мирной больнице, два отца (один — настоящий, второй — по праву крови, по праву братства), глядя на закрытую дверь, за которой боролся за жизнь Пашка. Две недели спустя Савча сидел на кухне своей пустой квартиры. Перед ним лежали документы. Свидетельство о собственности на квартиру — трёшка на окраине, с ипотекой, которую он выплачивал уже семь лет. ПТС на «Минивен» — тот самый, на котором он гнал сына в больницу. Свидетельство на дачу — ту самую, где они жарили шашлык, где Пашка строил плот, где всё случилось. Всё это было помечено красным крестиком — продано.

— Продал, — сказал он, не поднимая головы. Голос был пустым, безжизненным, как тот самый коридор в больнице. — Всё. Квартиру, машину, дачу. Получил семнадцать миллионов.

— Маловато, — Скар сидел напротив. На столе стояла бутылка водки — почти пустая, наполовину. Савча не пил из неё уже час, только смотрел.

— Маловато, — эхом отозвался Савча. — Остальное — кредиты. Я взял во всех банках, где можно. Где не можно — тоже взял, через знакомых. Ещё восемь. Двадцать пять есть. Ещё столько же — нет.

— Деньги будут, — сказал Скар. — Я что-нибудь придумаю. У меня есть кое-какие связи. Старые знакомые.

— Что ты придумаешь? — Савча поднял голову. Глаза красные, опухшие, с тёмными кругами до скул, с красными прожилками, с той усталостью, которая бывает, когда человек перестаёт надеяться. — Продать нечего. У меня ничего не осталось, кроме долгов. У тебя — тоже. Не влезай, Скар. Ты и так больше, чем должен был.

— Я продам свою квартиру, — сказал Скар спокойно. Как приговор. Как команду.

— У тебя однушка в панельке. На окраине, как и моя. Её цена — три миллиона, если повезёт, если найдётся покупатель. Это капля в море, Скар.

— Деньги будут, — упрямо повторил Скар.

Он продал свою квартиру через неделю. Сосед купил — молодой парень с ребёнком, хотел расшириться, объединить две однушки. Дали три с половиной миллиона — на пятьсот тысяч больше, чем просил. Парень, наверное, видел, что Скару некуда торговаться. Скар забрал из квартиры только самое нужное: автомат АКСУ — демонтированный, снятый с боевого хранения ещё в Чечне, смазанный, упакованный в брезент, законно ли — не законно, но кому какое дело. Старый КПК, потрёпанный, в трещинах, с потускневшим экраном. И старый рюкзак с артефактами, которые остались с прошлых ходок — бесполезные «слезы», «медузы», один «комар» и два «пальца». Дешёвка, которую никто не купит, но выбросить жалко. Остальное — одежда, книги, старая мебель, фотографии (в том числе и та, с Афгана, где они с Савчей молодые, в форме, с автоматами, улыбаются — тогда ещё умели улыбаться), — всё осталось в пустой, голой квартире. Новый хозяин сказал: «Можешь не выносить, я всё равно ремонт буду делать». Скар кивнул и ушёл. Не оглядываясь. Деньги он принёс Савче в конверте — толстом, бумажном, перетянутом резинкой. Выложил на стол.

— Это всё, что есть, — сказал он. — Шесть миллионов. Плюс твои двадцать пять — тридцать один. Осталось девятнадцать. Ещё девятнадцать.

— Осталось девятнадцать, — повторил Савча. — Как лотерейный билет. Как игровой автомат — бросил монетку и ждёшь. Или выиграешь, или проиграешь. Или чудо.

— Чудес не бывает, — ответил Скар. — Бывает работа. И связи. И долги. И умение не сдаваться. Я найду.

Он ушёл, хлопнув дверью. Савча остался сидеть за столом, сжимая в пальцах пустую рюмку, глядя на конверт с деньгами. Катя зашла через час — с работы, уставшая, в мятой одежде, с синими кругами под глазами. Она работала в травматологии, день был тяжёлый — два перелома, одна ампутация после аварии. Но всё это меркло перед тем, что ждало её дома. Она увидела мужа — он не плакал, не пил, просто сидел, смотрел в одну точку на стене, туда, где висела фотография Пашки в рамке. Пашка на фото улыбался, показывая два передних зуба, которые только что выпали, и держал в руке своего впервый в жизни пойманноо карася.

— Лёша, что с тобой? — спросила Катя тихо, садясь рядом.

— Ничего, — ответил он. — Всё нормально.

Но она знала: это была ложь. И эта ложь была тяжелее всего, что он когда-либо говорил. Она обняла его, прижала к себе, и они долго сидели так — в пустой кухне, в пустой квартире, которую уже продали незнакомым людям, которые придут сюда через неделю и сделают в ней ремонт, и будут жить, и не будут знать, что здесь когда-то мальчик учился ходить заново. Трубка зазвонила через три дня. Скар сидел в своей пустой квартире — голые стены с дырами от гвоздей, матрас на полу (единственное, что он оставил себе на первое время), старый телевизор «Горизонт», который не работал уже года два, стоял в углу, накрытый пыльной простынёй. На стене висел автомат — АКСУ, демонтированный, снятый с боевого хранения, чистый, смазанный, готовый к бою. Скар смотрел на него и думал о Зоне. О том, как он клялся себе, что больше никогда туда не вернётся. О том, как он клялся Савче, что завязал. О том, как легко идут такие клятвы, когда речь идёт о твоей собственной шкуре, и как трудно их держать, когда речь идёт о чужой жизни. Номер был незнакомый, московский. Семь цифр, которые Скар не узнавал.

— Слушаю, — сказал он.

— Скар, старый хрыч, узнаёшь?

Голос был хриплый, прокуренный, с той особой сипотцой, которая бывает у людей, выкуривающих по пачке в день последние тридцать лет. Но Скар узнал его сразу — через двадцать лет, через тысячи голосов, через шум войны и мирной суеты. Узнал, как узнают родного человека, даже если не видел его две декады.

— Колян? — он сел на матрасе, сжимая трубку так, что побелели костяшки. — Ты где пропадал? Я думал, ты сгинул. В девяносто пятом, говорят, твою машину расстреляли на трассе. Я на поминках пил, Колян! Я стакан поднимал за упокой твоей души!

— Машину расстреляли, это да, — усмехнулся голос. — А меня в той машине не было. Я в ту ночь в другом месте был. С девкой. — Он хрипло, коротко засмеялся, и Скар вдруг снова увидел его — молодого, дерзкого, в чёрном берете, с автоматом на груди, с вечной усмешкой на обветренном лице. — Бизнес, знаешь. Нефть, лес, недвижимость, по мелочи. Москва, Питер, Лондон. Думал, ты забыл мою рожу.

— Не забыл. — Скар провёл рукой по лицу, по шраму, который помнил всё. — Ты мне в Чечне ногу спас — я помню. Если бы не ты, я бы там и остался, в том подвале, с перебитыми артериями.

Колян помолчал. Слышно было, как он затягивается сигаретой — шуршание табака, шипение горения. Скар представил эту картину: Колян сидит в кожаном кресле, в кабинете с видом на Кремль, на столе — макет нефтяной вышки, на стенах — охотничьи трофеи. Курит «Парламент» и щурится сквозь дым.

— Слушай, Скар, — сказал он, и голос его стал серьёзным, без усмешки. — Я узнал про твоего друга. Про Савчу. И про его пацана. Есть у меня люди в Москве, которые следят за такими вещами. За трагедиями. В Москве всё узнаёшь, если есть деньги. А у меня деньги есть — хватит на всех.

— И? — Скар замер. Не дышал.

— Операция нужна. Пятьдесят миллионов. У вас есть двадцать пять, так?

— Откуда ты знаешь? — Скар почти выкрикнул. — Кто тебе сказал? Катя? Она никому не говорила. Савча? Он никому не говорит. Я? Я — тем более.

— Я же сказал — деньги, — спокойно ответил Колян. — Они всё знают. Или почти всё. — Он выдохнул дым, и Скар представил, как серое облако расплывается под потолком. — Слушай, Скар. Деньги на операцию я дам. Все. Пятьдесят миллионов. Кредит, который Савча взял в банках — закрою. Лечение, реабилитация, перелёты — всё на мне. Но есть условие.

Скар замер. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Какое? — спросил он.

— Ты должен вернуться в Зону. Забрать кое-что для меня.

— Что именно?

— Артефакт. «Сердце Зоны». Ты слышал о таком? Старожилы рассказывают, те, кто ещё с первых ходок.

Скар усмехнулся — коротко, безрадостно.

— Легенда, — сказал он. — Байка, которой пугают новичков у костра. Его никто не видел. Никто не держал в руках. Никто не знает, существует ли он на самом деле.

— Его видели, — спокойно возразил Колян. — Или почти видели. Те, кто видел, не вернулись. Кроме одного — Стрелка. Но Стрелок молчит, как рыба об лёд, ты же знаешь. — Он помолчал. — «Сердце» в старом бункере под ЧАЭС. Метров тридцать под землёй, в заброшенной лаборатории, которую построили ещё до аварии, в семидесятые. Я знаю, что ты бывалый. Ты там был, когда Выжигатель ещё работал и жёг мозги каждому, кто подходил ближе чем на километр. Ты справишься, Скар. Я в тебя верю.