Евгений Поздеев – Зов зоны: цена жизни (страница 9)

Они стукнулись кулаками. Железо по железу, костяшки хрустнули — но боли не было. Или была, но не важна.

Они не ушли все. Взвод потерял трёх человек за две недели. Первый — сержант Кравченко, «Крава», здоровенный мужик с Урала, с руками-клешнями и доброй, медвежьей улыбкой. Он наступил на мину, когда менял батареи в рации — отошёл на два шага за камни, и земля взорвалась под ним. Скар помнил: сначала хлопок — глухой, негромкий, не такой, как в кино. Потом крик. Кравченко не кричал громко — он выл, низко, по-звериному, и выл долго, минут пять, пока фельдшер не вколол ему промедол прямо через штанину, не раздевая.

Ногу оторвало выше колена. Кравченко выжил — но уже не воевал. Отправили в Ташкент, потом в Союз. Скар через много лет узнал: Кравченко работал сторожем на хлебозаводе, пил горькую и ни с кем не разговаривал. В Зоне Скар иногда вспоминал его — когда сам терял ногу в переносном смысле.

Второй — рядовой Соловьёв, восемнадцать лет, из детдома, как они. Худой, звонкий, вечно смеющийся. В него попали из ДШК — пуля 12,7 мм, крупнокалиберная. Скар нёс его тело к вертолёту. Оно весило килограммов пятьдесят — парень был тощим, как жердь. Но в руках Скар держал тонну. Казалось, что он тащит не тело, а весь тот недожитый срок, который мог бы быть — школа, любовь, работа, дети. Которых не будет.

Третий — лейтенант Морозов, командир взвода. Свои звали его «Дедушка» — в двадцать пять лет, за седину, которая появилась за первый месяц в Афгане. Шальная пуля, случайная, навылет через шею, когда он курил в проёме палатки. Просто сидел, курил, смотрел на звёзды — и всё. Пуля нашла его сама, без прицела, без злобы. Просто пролетала мимо и решила: «А вот этот — мой».

Скар плохо спал после этого. Всё смотрел на звёзды и гадал — а какая из них летит в него?

Скар и Савча несли их тела к вертолёту — подносили, укладывали на носилки, застёгивали ремни. Руки не дрожали — рефлекс, выучка. Но внутри что-то сжималось, твердело, превращалось в камень.

Скар запомнил вес. Шестьдесят, может, семьдесят килограммов — но в руках как тонна. И запах — крови, пороха и страха. Страха, который не пахнет — он чувствуется иначе, на уровне позвонков, на уровне нёба, на уровне той самой животной части мозга, которая знает только одно: беги или умри.

Засада в ущелье. 8 мая 1988 года.

Они шли колонной — три БТРа, два «Урала» и БМП. Дорога петляла по ущелью, стены которого нависали сверху, как челюсти великана. Скалы были красными, рыжими, будто пропитанными кровью — и наверное, так оно и было. За эти годы крови здесь пролилось столько, что земля пропиталась ею насквозь.

Скар сидел в головной машине, у пулемёта ПКТ — спаренного, на турели, с лентой на 250 патронов. Ладони вспотели, пальцы затекли — он сжимал рукоятки слишком сильно, сам того не замечая. Смотрел на скалы — вверх, вправо, влево, снова вверх.

Глаза щипало от пыли, которую поднимали колёса впереди идущей техники. Респиратора не было — только тряпка, повязанная на лицо, мокрая от пота, пропускающая воздух, но не песок. Песок был везде: во рту, в ушах, в волосах, в патронах, в механизмах.

Савча вёл третий БТР — сидел в броне, в духоте, слушал рёв двигателя и ждал. Как все. Как всегда.

Взрыв разорвал тишину.

Первый БТР — тот, что шёл перед Скаром, — подбросило вверх, как игрушку. Скар увидел, как машина оторвалась от земли, перевернулась в воздухе — медленно, почти грациозно, будто танкер в шторм — и рухнула набок. Лязг металла, звон разбитого стекла, крики. Потом огонь — пламя вырвалось из люков, жёлтое, жадное, с чёрным дымом.

— Фугас! — крикнул кто-то по рации. — Засада!

Следом ударили из гранатомётов — по «Уралам», по БМП, по тому месту, где только что стоял первый БТР. Два РПГ влетели в борт второго «Урала» — машина вспыхнула факелом, дым пошёл чёрный, плотный, с едким запахом горелой резины и пластмассы.

— Засада! — повторилось по рации. — Выходим! Всем выйти из машин! Рассредоточиться!

Скар спрыгнул с брони, не выключая пулемёт — просто откинулся назад, перевалился через борт, упал на землю, перекатился за камень. Колено ударилось о камень, ободрал кожу через штанину — но боли не почувствовал. Автомат к плечу — длинными очередями по скалам, туда, откуда летели РПГ и свинец.

Он стрелял по вспышкам — учили так: видишь огонёк, бей туда. Не целишься, просто направляешь ствол. Красные трассеры уходили вверх, в серое небо, в скалы, и Скар надеялся, что хотя бы один из них нашёл цель.

Савча вылез из БТРа через верхний люк — не через боковой, потому что боковой заклинило от первого же попадания. Вывалился наружу, упал на спину, вскочил, лёг рядом с камнем, задышал часто и шумно.

— Ты цел? — крикнул Савча. Голос срывался, тонул в грохоте выстрелов.

— Цел! Прикрой!

Скар побежал. Зигзагом, пригибаясь к земле, не поднимая головы. Пули свистели над головой — Скар слышал их: тонкий, звенящий звук, будто рвутся струны на гитаре, и после — глухой удар о камень, о землю, о броню. Пули дробили камни в крошку, высекали искры, заставляли гранитную пыль взвиваться в воздух.

Он бежал к подбитому «Уралу». Машина горела, дым валил из-под капота, стёкла были выбиты. Из кабины кто-то кричал — истошно, по-звериному, так кричат только когда боль сильнее страха смерти.

Скар дёрнул дверь — заклинило. Ударил ногой — раз, другой, третий, — дверь подалась. Протиснулся внутрь, схватил раненого водителя за лямки бронежилета — парень лет девятнадцати, с детским ещё лицом, с пробитой ногой. Кровь фонтанировала — артерия? Нет, венозная, тёмная. Из бедра, выше колена, чуть выше, где большая артерия проходит — но не задета. Повезло.

Перетащил его в укрытие — за большой валун, где уже лежали двое, один с перебинтованной головой, второй с оторванным пальцем.

— Держи! — крикнул Скар и наложил жгут — резиновый, армейский, который всегда был за поясом, под рукой. Парень закричал громче — жгут пережал всё, боль стала невыносимой. Но это жизнь. Или нога.

Скар затянул жгут до упора, вставил палочку, закрутил на пол-оборота. Кровь остановилась.

— Спасибо, — прошептал парень. Губы его были синими, глаза — огромными, как у испуганного ребёнка.

Скар не ответил. Уже бежал обратно.

Бой длился сорок минут. Сорок минут ада — пороховой гари, свистящих пуль, разрывов гранат, криков «Санитара!», «Триста тридцатый!» — кодов ранений по уставу. Сорок минут, за которые Скар успел разрядить три магазина, вытащить из-под огня двоих раненых и подстрелить одного «духа» — того, кто целился в Савчу из-за валуна.

Он не помнил, как нажал на спуск. Просто увидел: чёрный силуэт, ствол РПГ на плече, наводка в сторону Савчи. Нажал. Короткая очередь — три пули. Силуэт исчез.

Потом, когда всё кончилось, он понял, что это был первый человек, которого он убил в этой войне. Не первый в жизни — до этого были учебки, полигоны, спортивные стрельбы. Но первый живой, который стоял и смотрел на него, прежде чем пуля вошла в грудь.

Скар не знал, что чувствовать. И не чувствовал ничего. Пустота.

Потеряли пять человек. Один БТР. Один «Урал». Трое раненых — тяжёлых, с эвакуацией вертолётом.

Ночью, на привале, Скар сидел у костра. Костёр был маленьким, почти без дыма — засветиться нельзя, горы вокруг, и в горах враг видит огонь за десять километров.

Огонь был живым, неспокойным, лизал сухие ветки, перепрыгивал с одной на другую, шипел и потрескивал. Скар смотрел на него, не мигая. Веки слипались от усталости, но он не закрывал глаза — потому что стоило закрыть, как он снова видел того «духа». Силуэт, ствол, свои пальцы на спуске. И пустоту после.

Руки тряслись. Мелко, противно, не от страха — Скар не боялся, уже нет, — от переизбытка адреналина. Организм выработал столько этого гормона за последние часы, что хватило бы на трое суток непрерывного боя. Теперь он выходил вот так — тряской, холодным потом, желанием курить (хотя Скар не курил) и странной, животной тоской по чему-то тёплому и безопасному.

Савча подсел рядом. Не спросил, можно ли. Просто сел — и сразу стало легче. Хотя Скар не признал бы этого даже себе.

— Пей, — сказал Савча, протягивая флягу.

Скар взял. Фляга была тёплой от тела, в ней хлюпала жидкость. Он отхлебнул — спирт, разбавленный водой, горький, почти неразбавленный, разве что чуть-чуть, чтобы не обжечь глотку. Спирт обжёг нёбо, прошёл в грудь горячей волной, и тряска в руках чуть утихла — или показалось.

Скар сделал ещё глоток. Вернул флягу.

— За тех, кто не вернулся, — сказал он. Голос был сухим, безжизненным, как пыль на дороге.

— За них, — повторил Савча и тоже отхлебнул. Крякнул, вытер рот рукавом. — Морозова жалко. Хороший был командир.

— Да.

— Кравченко — ногу жалко. Он бегал быстро, ещё до войны. Говорил, на областных соревнованиях второе место занял. Теперь не побегает.

— Да, — повторил Скар.

— А Соловьёв... — Савча замолчал. Долго сидел, глядя в огонь. — Ему восемнадцать. Он даже не жил. Ничего не видел. В армию пошёл, потому что дома жрать нечего было. Мать болела, отец пил. Он в письме писал — хотел после армии в училище поступить. На шофёра.

— Не поступит, — сказал Скар.

— Не поступит, — эхом отозвался Савча.

Помолчали. Костёр потрескивал, шипел, бросал тени на лица, на скалы, на броню БТРов, стоящих в отдалении. Где-то на посту залаяла собака — то ли своя, то ли бродячая, прибившаяся к колонне.