Евгений Поздеев – Зов зоны: цена жизни (страница 4)

— Там! — указала Настя куда-то в сторону реки. Рука её дрожала, голос сорвался на фальцет, на всхлип. — Там, за ивой! Пашка упал! Пашка упал с дерева!

Они побежали к реке. Скар бежал первым — выучка, годы, условные рефлексы, вбитые в кровь, в мышцы, в каждое волокно, в каждую клетку. Ноги сами знали, куда ставить, где яма, где кочка, где корень. Лёгкие работали ровно, ритмично, как мотор. Савча — за ним, тяжелее, грузнее, но быстрее, чем можно было ожидать от человека его комплекции и возраста. Адреналин гнал его вперёд, сжигал лишние килограммы, дёргал ноги из земли, заставляя перепрыгивать через кочки, через корни деревьев, через разбросанные игрушки, через лужи, оставшиеся после утреннего полива. Пашка лежал на земле у старой ивы. Ива была огромной, старой, с раскидистой кроной и толстым, в три обхвата, стволом, покрытым глубокими трещинами. На её ветвях висели старые качели — доска на верёвках, на которых никто не качался уже года три. Одна из нижних ветвей была сломана — свежий излом, светлая древесина, ещё не успевшая потемнеть. Рядом — обломок бревна, торчащий из земли под углом. Бревно было старым, полусгнившим, с одного конца заострённым — кто-то когда-то вкопал его, как подпорку для забора, но забор давно сгнил и рухнул, а бревно осталось — ждало своего часа. На бревне — кровь. Много крови. Свежей, яркой, почти оранжевой на ярком солнце, которое всё ещё светило, равнодушное и злое. Она была везде: на траве, на рубашке Пашки (белая футболка с динозавром, купленная месяц назад в «Детском мире», динозавр был зелёным, с большими зубами), на его руках, на его лице, на шее, в волосах. Мальчик был без сознания. Глаза закрыты, веки неестественно бледные, почти прозрачные, с синими прожилками в уголках. Лицо бледное, как бумага — белее, чем листы на столе, белее, чем больничная простыня, белее, чем полотно, которым укрывают мёртвых. Губы синие, тонкие, сжатые, с белой каймой засохшей слюны. Грудь поднималась и опускалась — едва заметно, с перебоями, иногда замирая на секунду, иногда вздымаясь слишком часто.

— Не трогать! — рявкнул Скар, отталкивая Катю, которая кинулась к сыну. Она замерла на месте, как вкопанная, руки вытянуты вперёд, лицо искажено — не плач, не крик, а какой-то животный, древний ужас, который не выразить словами. — Позвоночник! Не двигать! Никому не двигать!

Он опустился на колени рядом с Пашкой — колени хрустнули о мелкие камешки и сухую землю, обожгло через штанину, — провёл руками над телом, не касаясь. Оценил.

Голова в неестественном положении — запрокинута назад и чуть влево, как у куклы, которую вывернули не в ту сторону. Шея выгнута дугой — Скар не мог понять, это мышцы застыли или позвонки. Левая рука вывернута — плечо, сустав, возможно, просто вывих, возможно, перелом со смещением, но рука лежала под телом, под неестественным углом, пальцы сжаты в кулак.

Ноги — ровные, вытянутые, но в них не чувствовалось тонуса. Скар осторожно коснулся левой ступни — нога безвольно качнулась, как резиновая, как чужая, как мёртвая.

— Одна из девочек сказала, что он упал с дерева, — всхлипнула Настя. Она стояла позади Кати, прижимая к себе Аню, которая уже не плакала — замерла, смотрела широкими, испуганными глазами, не понимая, что происходит. — С высокой ветки. Вон с той, — она показала на сломанную ветку, метрах в трёх над землёй. — Я видела, как он полез, кричала, чтобы слез, но он не слушался. А потом... потом треск... и он упал. Вот на это бревно... спиной... я слышала, как хрустнуло...

Скар выругался сквозь зубы — коротко, матерно, одними губами, чтобы дети не слышали, чтобы женщины не услышали. Савча стоял над ним, тяжело дыша, побелевший, как его рубашка.

— Савча, — сказал Скар, не оборачиваясь. Голос был железным, командирским, не терпящим возражений — таким он командовал взводом в Афгане, таким приказывал в Чечне, таким спасал людей в Зоне. — Бегом за машиной. «Минивен». Ключи в сейфе, код — день рождения Пашки, ты знаешь. И аптечку — большую, которая в доме, под раковиной, в синем ящике. Я её сам собирал. И палки. Две широкие, ровные. Любые — от швабры, от лопаты, от полки. Быстро!

— Что с ним? — голос Савчи дрожал. Дрожал так, как Скар не слышал никогда — ни в Афгане, когда пули свистели над ухом, ни в Чечне, когда они сидели в подвале под обстрелом, ни в Зоне, когда на них шёл кровосос, и, казалось, выхода нет. Дрожал, как у ребёнка.

— Позвоночник, — коротко ответил Скар, не поднимая глаз от Пашки. — Сильно. Если сдвинем неправильно — он никогда не встанет. Не будет ходить. Не будет бегать. Не будет жить нормальной жизнью. Никогда.

Савча побежал. Скар остался с мальчиком. Он слышал, как плачет Катя — не в голос, а тихо, навзрыд, зажимая рот ладонью, чтобы не мешать, чтобы не отвлекать, чтобы не сойти с ума от страха. Слышал, как всхлипывают девочки — Настя пытается успокоить Аню, но у неё самой голос срывается, и она сама вот-вот разрыдается. Слышал, как где-то на соседней даче всё ещё играет та самая «Мурка» — хриплая, пьяная, весёлая, такая неуместная сейчас, что хотелось выстрелить в ту сторону, просто чтобы заткнулись. Звуки отдалялись, как в тумане, превращаясь в один сплошной, неразборчивый гул. Скар сосредоточился на Пашке. Только на нём. Всё остальное исчезло. Пульс — есть. Неровный, слабый, с провалами. Скар прижал два пальца к сонной артерии — под челюстью, где кожа тонкая, где прощупывается каждое биение. Семьдесят — шестьдесят — пятьдесят — снова семьдесят. Аритмия. Брадикардия. Тахикардия. Сердце не знает, в каком ритме биться. Дыхание — поверхностное, частое, со свистом на вдохе и хрипом на выдохе. Воздух входит, выходит, но не так, как надо — похоже, одно лёгкое повреждено, возможно, ушиб или прокол. Скар прислушался — нет, влажных хрипов не слышно. Пока нет. Кровь — артериальная? Венозная? Скар осторожно приподнял край рубашки — футболка прилипла к телу, пришлось отдирать, Пашка не шелохнулся, даже не вздохнул. Рана на пояснице — глубокая, рваная, с неровными краями, с торчащими обрывками кожи. Кровь тёмная, венозная — уже запеклась, края раны начали подсыхать, покрываться коркой. Не сочится, не фонтанирует, не пульсирует. Хорошо. Плохо — рана грязная, в неё попала земля, трава, мелкие камешки, кусочки коры. Сепсис потом. Но потом. «Будем надеяться, не задета артерия», — подумал Скар. — «И не пробита почка. И позвоночник... не перерублен. Только ушиб. Только отёк. Только компрессия. Только...»

Он не договорил. Не надо.Машина подъехала через три минуты — вечность, которую Скар отсчитывал по ударам собственного сердца. Савча выскочил из «Минивена», не глуша двигатель, дверца осталась открытой, сигнализация запищала, но никто не обратил внимания. В руках у него была аптечка — большая, армейская, ещё из Зоны, зелёная, с красным крестом, потрёпанная, полная, и две доски — от старого стеллажа, гладкие, ровные, без заноз, почти идеальные. Савча дышал тяжело, как после кросса.

— Я нашёл в сарае, — сказал он, протягивая доски. — От полки. Там ещё были, но эти самые ровные.

— Делаем, — сказал Скар. Голос ровный, без паники. — Я держу голову, шею и плечи. Ты — за ноги. Переворачиваем на счёт три. Очень аккуратно, плавно, без рывков. И сразу на доски. Понял?

— Понял.

— Смотреть, чтобы шея не согнулась. Голова, спина, ноги — одна линия. Как струна. Как доска. Как ствол. Понял?

— Понял! — повторил Савча громче. Глаза бешеные, зрачки расширены до предела, дыхание неровное, но руки — не дрожат. Командир взял себя в руки.

— Раз. Два. Три.

Они перевернули Пашку. Мальчик не застонал. Не открыл глаза. Не дёрнулся. Ничего. Значит, глубокое бессознательное состояние — кома или предкома. Плохо. Глубокое бессознательное — это или сотрясение мозга тяжёлой степени, или отёк мозга, или внутричерепное кровоизлияние. Но — не дёргался, не кричал, не сопротивлялся. Значит, позвоночник не сместился ещё сильнее. Значит, спинной мозг не был перерублен движением. Значит, не стало хуже. Уже хорошо. Скар и Савча зафиксировали его на досках — бинтами (Скар накладывал их быстро, профессионально, как учили на курсах первой помощи в Афгане), ремнями (Савча снял с себя брючный ремень, потом содрал с сиденья автомобильный ремень безопасности), верёвками, которые принесла Настя, быстро сбегав в сарай, испуганная, заплаканная, но не истеричная — молодец, держится. Получилось не идеально — одна рука болталась, потому что нечем было зафиксировать, голова была чуть наклонена вбок, потому что шея короткая, а доски широкие, — но лучше, чем ничего.

— Везите в город, — сказала Катя. Она стояла у дверцы машины, бледная, с трясущимися губами, но собранная — медсестра взяла верх над матерью, над женщиной, над человеком. Голос не дрожал. — Я остаюсь с девочками. Настя, закрой дверь, не смотри, заведи Аню в дом, напои её чаем с малиной.

— Мы справимся, — ответил Савча, целуя её в лоб. Губы его были сухими, горячими, потрескавшимися. — Жди. Позвоню, как только что-то узнаю.

— Я знаю.

Они погрузили Пашку в «Минивен». Скар устроился на заднем сиденье, на коленях, прижимая голову мальчика к доскам, чтобы не болталась, держа его за холодную, маленькую руку. Савча сел за руль, включил зажигание, выжал сцепление, включил первую передачу.