Евгений Поздеев – Зов зоны: цена жизни (страница 3)

— Ну, и то верно, — усмехнулся Савча. — А помнишь, как мы в Чечне на крыше сидели? В Грозном, после штурма. Вокруг руины, вонь, трупы на улицах, через дорогу снайпер сидит, ждёт, когда кто-нибудь высунется. А мы сидим на той крыше, курим и чай пьём. Из той самой фляжки, которую ты с Афгана привёз.

— Тот чай был на три четверти спирт, — сказал Скар, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Мы тогда три дня не спали. Зачищали квартал. Там, в подвалах... — Он не договорил. Не надо было.

— И выжили.

— И выжили, — согласился Скар.

Они помолчали. На веранду залетел шмель — грузный, мохнатый, с толстым брюшком, золотисто-чёрный, — покружил над тарелкой с огурцами, над бутылкой, над их головами, пожужжал, как маленький вертолёт, и улетел, растворился в зелени винограда, в вечернем свете. Где-то вдалеке, на соседней даче, заиграла музыка — старая «Мурка», блатная, хриплая, с аккордеоном и надтреснутым голосом певицы. Кто-то отмечал день рождения — слышались крики, смех, звон посуды, визг детей.

— Думаешь, мы правильно сделали, что завязали с Зоной? — спросил Савча, покрутив в пальцах пустую рюмку. Он смотрел на неё, на то, как солнечный блик скользит по граням, и не поднимал глаз. — В смысле — что ушли?

— Правильно, — ответил Скар без паузы. — Мы уже не молоды, Савча. Нам по сорок. Спина болит по утрам, колени скрипят, как несмазанные петли, и раны ноют к погоде. Мы заработали достаточно, чтобы больше не рисковать головой.

— Достаточно — это сколько? — Савча посмотрел на него. Взгляд был серьёзным, даже тяжёлым — тот самый, командирский, который Скар помнил по Афгану, когда Савча вёл их через минные поля. — Дом, дача, машина. Копейки, Скар. Я не знаю, сколько проживу, но знаю, что на эти деньги не проживу.

— А что тебе ещё нужно? — Скар налил себе воды из графина, сделал глоток. Вода была тёплой, пахла железом и мятой — с дачного огорода.

— Детям образование дать. На свадьбы накопить. На старость отложить. — Савча вздохнул, тяжело, на всю грудь. — В Зоне за один удачный рейд можно было получить больше, чем за год работы на гражданке. За месяц — как на гражданке за пять лет. Там деньги лежат под ногами, если знать, где смотреть.

— Или не получить ничего. Или получить пулю. Или аномалия размажет по земле, и никто не найдёт даже костей. Или мутант сожрёт, и даже не подавится. Или радиация, которая убьёт не сразу, а через десять лет — лейкозом, раком костей — и ты будешь медленно, мучительно гнить заживо, и врачи разведут руками.

— Не учи, — усмехнулся Савча. — Я сам знаю, где бегать, откуда прыгать и в кого стрелять. Я Зону знаю, как свои пять пальцев. Как тот лес, где мы в детдоме прятались от старших.

— Зона не лес, — сказал Скар. — Лес можно выучить. Зону — никогда.

Они снова замолчали. Водка кончилась — Савча вытряхнул последние капли в свою рюмку, выпил, поморщился. Скар достал из-под стола вторую бутылку — «Русский стандарт», подороже, из магазина в городе, которую припрятал на чёрный день. Откупорил, разлил по рюмкам.

— За нас, — сказал он, поднимая рюмку. — За то, что живы. За Афган, за Чечню, за Зону. За всех, кто не вернулся.

— За Пашку, — сказал Савча. — Чтобы он вырос достойным человеком. И никогда не узнал, что такое война.

Они выпили. Водка обожгла горло, прошла в грудь теплом, растеклась по телу, отпуская напряжение в плечах, расслабляя затекшие мышцы, снимая ту невидимую, но тяжёлую броню, которую оба носили с собой всегда, даже в мирной жизни, даже на даче, даже в кругу семьи. Скар крякнул, закусил огурцом — хрустко, сочно, с укропным духом, с рассолом, брызнувшим на рубашку. Катя вышла на веранду с пирогом. Горячий, румяный, с яблоками, посыпанный сахарной пудрой, которая оседала на пальцах белой мукой и таяла на языке, сладкая, как детство. Пирог пах яблоками, корицей, ванилью и чем-то домашним, что нельзя купить ни в одном магазине, — пах домом.

— Мальчики, идите к столу, всё готово, — сказала она, улыбаясь. Улыбка у неё была добрая, открытая, такая, от которой на душе становилось тепло — даже если до этого было холодно, даже если в кармане ни копейки, даже если завтра снова Зона, снова риск, снова страх. — Шашлык уже на столе, салаты, соленья. Настя, помоги мне тарелки донести.

— Сейчас, — сказал Савча. Потянулся к ней, обнял за талию, притянул к себе. Вдохнул запах её волос — яблоко, выпечка и немного пота, честный, живой, настоящий. — Спасибо, Катюш.

— Не за что, Лёша. — Она провела рукой по его коротко стриженным волосам, по седине на висках, которой раньше не было, по морщинам, которых он не замечал в зеркале. — Это ваш день. Вы заслужили. Оба.

Настя вынесла шашлык на большом блюде. Мясо было нанизано на старые, почерневшие от огня шампуры — крупными кусками, с луком и перцем, с золотистой корочкой, из которой сочился сок, капая на угли и шипя, когда Настя несла блюдо к столу. Запах поплыл по всей веранде, смешиваясь с запахом пирога, левкоев из палисадника, нагретой за день земли и дыма от мангала.

— Мясо готово! — объявила Настя, ставя блюдо на стол. — Ешьте, пока горячее.

Савча протянул руку к шампуру — Скар схватил его с другой стороны. Схватились за один кусок, как в детстве, когда дрались за последнюю конфету в детдоме, засмеялись одновременно — громко, радостно, как мальчишки.

— Оставь, — сказал Скар. — Я первый увидел.

— Я первый схватил, — возразил Савча, не отпуская.

— Всё равно не отдам. Не в Афгане.

— И не в Чечне.

Они с минуту смотрели друг на друга — с той старой, братской усмешкой, которую не объяснить словами. Два ветерана, два сталкера, два друга, которые прошли через огонь, воду и медные трубы. Потом отпустили одновременно, взяли по другому куску, от соседнего шампура. Катя и Настя переглянулись, улыбнулись. Настя покачала головой — мол, мужчины, вечные дети. Катя взяла с блюда кусочек мяса, положила на тарелку Ане, которая уже проснулась и прибежала на запах, сонная, с растрёпанными косичками. Идиллия длилась ещё полчаса. Дети вылезли из воды — мокрые, счастливые, с синими от холодной реки губами, с песком в волосах и в ушах. Пашка завернулся в большое махровое полотенце, которое накинула на него Катя, и стоял на берегу, дрожа, но улыбаясь во весь рот, показывая отцу, как далеко он заплыл. Настя и Аня бегали по траве, путаясь в полотенцах, визжали, когда мама пыталась их поймать и вытереть насухо, дурачились, падали в траву и снова вскакивали.

— Пап, смотри! — кричал Пашка, сбрасывая полотенце и показывая отцу, как он умеет плавать кролем — не умел, конечно, просто барахтался, поднимая тучи брызг, работая руками как мельница, но это было неважно. — Я как тренер! Я их научу плавать! Каждой по очереди! Сначала брасом, потом кролем, потом на спине!

Савча смотрел на сына. И в его глазах было столько любви, что Скар на секунду отвернулся — стало неловко, почти больно. Не потому, что он завидовал. Скар не умел завидовать. Просто он сам никогда не хотел детей. Боялся. Знал, что может не вернуться. Из Афгана вернулся — чудом, когда из четырёхсот человек в их батальоне выжило меньше сотни. Из Чечни — тоже чудом, когда его бронежилет пробил осколок, застрявший в миллиметре от сердца. Из Зоны — каждый раз с молитвой, хотя не верил в Бога. А если не вернётся? Оставить ребёнка одного? Как его оставили в детдоме? Как Савчу оставила мать, умирая от рака? Нет. Лучше не надо. Лучше не рисковать. Лучше не любить так сильно, чтобы бояться потерять. А Савча — вернулся. Из Афгана, из Чечни, из Зоны. Вернулся и зажил нормальной жизнью — женой, работой, домом, дачей. И Пашка был его наградой. Наградой за всё — за кровь, за пот, за страх, за боль, за годы, прожитые на пределе. За всех, кто не вернулся.

— Ты смотришь на него, как на чудо, — заметил Скар, возвращаясь к столу. Взял кусок шашлыка, подул, откусил.

— Он и есть чудо, — ответил Савча, не отводя взгляда от сына. — В него столько жизни вложено. И моей, и Катиной. И моих родителей, которых я не знал, но которые, наверное, где-то там, на небесах, смотрят и радуются.

— Ты стал сентиментальным, — усмехнулся Скар.

— А ты нет?

— Я... — Скар запнулся, усмехнулся. — Я стараюсь не думать.

— А зря, — сказал Савча, поворачиваясь к нему. — Мы уже не в Зоне, брат. Мы на гражданке. Здесь можно любить. Здесь можно бояться за тех, кто дорог. Здесь можно быть сентиментальным. Здесь можно жить, Скар. По-настоящему.

Скар ничего не ответил. Только сжал челюсти, отвёл взгляд. Посмотрел на реку, на детей, на небо, которое уже начало розоветь, на мир, который казался таким хрупким и таким бесконечно дорогим. А потом случилось то, что случилось. Крик разорвал тишину. Он был пронзительным, детским — высоким, заходящимся на одной ноте, полным боли и ужаса, полным того животного, первобытного страха, который не выдумать, не сыграть, не повторить. Крик, от которого кровь стынет в жилах, сердце пропускает удар, а руки делаются ватными. Скар и Савча вскочили одновременно — один из-за стола, второй от перил веранды. Стулья упали, загремели, покатились по доскам. Рюмки опрокинулись, водка разлилась по клеёнке, впитываясь в газету, в скатерть, оставляя тёмные мокрые разводы, похожие на пятна крови.

— Пашка! — закричала Катя. Она стояла у крыльца с тарелкой в руках, лицо её было белым, как та сахарная пудра на пироге, которая всё ещё белела на её пальцах. Тарелка выпала из рук, разбилась о ступеньки, осколки разлетелись в стороны.