Евгений Поздеев – Зов зоны: цена жизни (страница 1)
Евгений Поздеев
Зов зоны: цена жизни
ЧАСТЬ 1.
Пролог.
Ночь над Припятью была не просто тёмной — она была плотной, как старая смола. Луна не показывалась вовсе — тяжёлые свинцовые тучи затянули небо сплошным одеялом, и только редкие, крошечные звёзды пробивались сквозь разрывы, как булавочные уколы. Город спал мёртвым сном — тем сном, который длится уже больше двадцати лет. Скар стоял у южного кордона — там, где бетонный забор, покрытый мхом и въевшейся ржавчиной, переходил в колючую проволоку в три ряда. Проволока была натянута на старых, покосившихся столбах, местами провисала, местами была порвана — кто-то уже проходил здесь до него. И не раз. Он стоял на границе, но чувствовал себя так, будто уже внутри. Ботинки — старые, разношенные берцы, которые помнили и Чечню, и Афган — утопали в жидкой, вязкой грязи, перемешанной с битым кирпичом и золой. Холод пробирался сквозь кожу, заставлял пальцы ног неметь, но Скар не обращал внимания. Привык.
Ветер дул с той стороны — из Зоны. Он нёс запахи, которые Скар научился распознавать ещё годы назад, когда впервые перешагнул этот рубеж. Озон — после недавней грозы или после аномалии, он не мог различить, но знал: озон в Зоне всегда означал опасность. Гнилое железо — въедливое, кислое, оно липло к нёбу, как вкус ржавчины, если лизнуть холодный металл зимой. И ещё — сладковатая, приторная гниль, которую не спутать ни с чем. Она исходила откуда-то из глубины, оттуда, где когда-то были жилые кварталы, школы, детские сады. Теперь там — аномалии и логова мутантов. Скар перевёл дыхание. Пар облачком вырвался изо рта и тут же растворился в темноте. Октябрь в этом году выдался холодным — даже на юге, а здесь, на севере, у самой границы Зоны, уже подмораживало. Трава под ногами была жёсткой, почти жестяной, она скрипела под подошвами, как наждак. Он провёл пальцем по автомату — шершавый, местами потёртый до блеска металл АКСУ был холодным даже сквозь тонкую ткань перчатки. Автомат висел на груди, патрон в стволе, предохранитель снят. Рюкзак за спиной тянул привычно — килограммов тридцать, не меньше. Сухпай на неделю, если экономить; две смены белья; аптечка — не та, что продают в аптеках, а сталкерская, с кровоостанавливающими и промедолом; три полных магазина к АКСУ и один — к обрезу, который он оставил Чайке. И старая, потрёпанная карта, на которой Савча нарисовал крестик красным фломастером. «Северо-восток. Старый военный склад. Дальше — Кривая роща. Потом — завод “Южный”. Потом — ЧАЭС». Скар мысленно проговорил маршрут, как молитву. Он знал его почти наизусть, но перепроверял снова и снова. Ошибка в Зоне стоит жизни. Здесь, на краю, время текло иначе. Скар слышал, как стучит его сердце — ровно, тяжело, как насос. Семьдесят ударов в минуту — пульс бойца в состоянии готовности, но без паники. Он слышал, как шуршит трава под ногами — ночью она становилась жёсткой, почти колющей, и каждый шаг отдавался сухим шелестом. Слышал, как где-то далеко-далеко, километрах в двух, завывает псевдопёс — то ли зовёт стаю, то ли просто воет на луну, которой не видно. Вой был низким, горловым, он катился над землёй, проникал сквозь одежду, сквозь кожу, заставлял волосы на руках вставать дыбом.
— Сколько раз я уже стоял так? — прошептал Скар сам себе.
Десять. Пятнадцать. Он сбился со счёту. В первый раз — в 2006-м, когда они с Савчей услышали слухи о Зоне, об артефактах, о деньгах, которые можно заработать. Тогда они были молодыми, злыми, глупыми. Думали, что война их научила всему. Оказалось — ничему. Зона учила заново. И экзамены здесь сдавали кровью. Каждый раз, когда он возвращался, казалось, что это в последний. И каждый раз Зона затягивала его обратно — деньгами, артефактами, тем чувством, которого на гражданке не найти. Ощущением, что ты жив. Что каждый новый день — подарок. Что ты можешь всё. Но сейчас всё было иначе. Сейчас он шёл не за артефактами. Не за адреналином. Не за деньгами. Он шёл за другом. Савча ушёл в Зону четыре дня назад. Не сказав ни слова. Не попрощавшись. Оставил только короткое сообщение на КПК: «Нам поможет только Исполнитель желаний. Я ушёл в Зону». Скар тогда не поверил своим глазам. Позвонил — телефон молчал. Написал — сообщение ушло, зелёная галочка, потом жёлтый восклицательный знак. Зона глушила связь. Савча думал, что его сын умрёт. Думал, что пятьдесят миллионов — это приговор. Думал, что Скар не сможет помочь. Не успел. Не захотел. Или — что ещё хуже — не захотел, чтобы Скар лез в долги и авантюры ради него. «Глупец», — подумал Скар. — «Ты не знаешь. Ты не знаешь, что Колян уже согласился. Что деньги уже переведены. Что твой Пашка выживет. Что всё будет хорошо».
Он глубоко вздохнул, поправил лямки рюкзака — они привычно врезались в плечи, натёртые до мозолей — и поднял голову к небу. Тучи расступились на секунду, и сквозь разрыв пробился лунный свет — бледный, холодный, неестественный. Он осветил колючую проволоку, ржавые бочки у забора и чей-то старый, брошенный рюкзак, который висел на столбе уже года три.
— Пора, — сказал себе Скар.
И шагнул через границу. Зона приняла его сразу. Воздух стал другим — плотнее, тяжелее, будто кто-то невидимый навалился на плечи. Ветер стих, но не совсем — он превратился в едва уловимое дуновение, которое щекотало затылок и заставляло оглядываться. Тишина стала ватной, давящей на уши. Скар сделал десяток шагов — и Кордон исчез за спиной. Будто его и не было. Будто он всегда был здесь, в Зоне. И всегда будет. Он шёл по едва заметной тропе, которую знал только по памяти. Трава здесь была выше, жёстче — она цеплялась за голенища берцев, шелестела, как шёпот. Где-то слева, метрах в тридцати, за кустами шиповника с чёрными, мумифицированными ягодами, слышалось движение — кто-то пробежал, тяжёлый, неуклюжий. Кабан? Псевдопёс? Скар не стал проверять. Он выключил фонарик на КПК — свет здесь был лишним, он привлекал внимание — и пошёл наощупь, чувствуя тропу подошвами. Зона дышала. Она была живой — старой, мудрой, жестокой. Она помнила каждого, кто ступал на её землю. И она ждала. Скар знал: это будет его последняя ходка. Не потому, что он хотел завязать. А потому, что после неё либо он вернётся с Савчей, либо не вернётся никто. Другого не дано.
Глава 1. Дача — последний мирный день
Был конец июля. Жаркий, душный, тот самый, когда воздух становится густым, как кисель, и каждый вдох даётся с трудом, а любой шаг заставляет пот выступать на лбу через минуту. Солнце висело в зените — белое, раскалённое, безжалостное. Оно выжигало траву на полях, превращая зелёные луга в жёлто-бурые проплешины. Оно заставляло воздух дрожать над асфальтом, как над костром, создавая миражи, в которых деревья казались озёрами, а далёкие дома — кораблями. Оно гнало людей в тень — под кроны яблонь, под навесы веранд, в прохладные подвалы, где даже в самый зной держалось обещанное спасение от полуденного пекла. В такие дни хотелось только одного — лежать в гамаке, пить холодный квас, слушать, как стрекочут кузнечики в траве, и ни о чём не думать. Ни о работе, которая не приносит радости. Ни о деньгах, которых вечно не хватает. Ни о прошлом — том, что не отпускает даже спустя двадцать лет. Ни о Зоне, которая снится по ночам — не как кошмар, а как вызов. Как наркотик. Как единственное место, где ты был по-настоящему живым. Друзья Алексей и Денис — Савча и Скар, как они называли друг друга уже двадцать лет, с тех пор как вместе поступили в военное училище, — вместе с семьями собрались на дачу.
Дача была старой, ещё от родителей Савчи. Деревянный дом с верандой, заросший диким виноградом так плотно, что с улицы было почти не видно стен. Виноград вился по решётчатым опорам, закрывая окна от солнца, создавая внутри зелёный, прохладный полумрак, пахнущий влажной землёй и сладковатым запахом созревающих ягод. Крыша была покрыта потемневшим от времени шифером, кое-где проросшим мхом — ярко-зелёным, мягким, похожим на бархат. Участок в двадцать соток, на котором росло всё: от укропа до яблонь. Старые, раскидистые деревья, посаженные ещё в семидесятые, усыпанные мелкими, кисло-сладкими плодами, которые падали на землю и бродили, наполняя воздух яблочным духом. Грядки с клубникой, которая уже отошла, но оставила после себя запах — сладкий, густой, летний. Кусты смородины — чёрной, красной, белой — с поникшими под тяжестью ягод ветками. И огромный куст крыжовника у забора, колючий, неприступный, как ёж, но щедрый, усыпанный зелёными и розовыми ягодами. Место, где время останавливалось. Здесь не работал мобильный телефон — сеть ловилась только если забраться на чердак и вытянуть руку в сторону шоссе, балансируя на шаткой стремянке. Здесь не было интернета — только старый телевизор «Рекорд» с тремя каналами, которые показывали с помехами, и радиоприёмник, который ловил лишь «Маяк». Здесь не было суеты — только тишина, прерываемая птицами, ветром в листве, детскими голосами и далёким лаем собаки с соседней дачи. Савча любил это место больше всего на свете. После Афгана, после Чечни, после Зоны — здесь он мог выдохнуть. Здесь он был не сталкером, не ветераном, не тем, кто видел смерть вблизи. Здесь он был просто Лёша — муж, отец, хозяин дома с покосившимся забором и вечно текущим краном на кухне.