Евгений Поздеев – Зов Зоны: Цена Смерти (страница 7)

— Живые, — сказал он, когда Скар подошёл на расстояние слышимости. Без удивления. Без радости. Констатация факта. Как «снег белый» или «водка горькая». — А я уж думал, Сидорович зря в тебя вбухал. Думал, не вернёшься.

— Живые, — ответил Скар. Перешагнул через колючую проволоку — пригнулся, чтобы не зацепить куртку (проволока была старой, ржавой, но зубастой, как акула), и пропустил Чайку следом.

— Сидорович на месте?

— А куда он денется. — Охранник сплюнул сквозь зубы — чёрную вязкую слюну, которую копили дёсны с утра. — Сидит в своей конуре, курит, воняет на весь лагерь. Только вчера ругался, что ты долго. Говорил, если к вечеру не объявишься — вычеркнет тебя из списка должников и продаст твой долг коллекторам. Есть, говорит, и в Зоне коллекторы — из бывших «долговцев». Которые в Зону пришли не артефакты искать, а людей прессовать.

— Не вычеркнет, — усмехнулся Скар, похлопав себя по карману, где лежала карта с долговой распиской Сидоровича. — Долги не прощает. Это его бизнес. — Он огляделся.

Кордон жил своей привычной размеренной жизнью. Слева, у костра, сидели трое «ветеранов» — старые сталкеры, которые ходили в Зону ещё до Выжигателя, в те времена, когда ЧАЭС ещё дымилась, а мутанты были редкостью, а не обычным делом. Они курили, молчали, смотрели на огонь. У одного на лице был шрам — от виска до подбородка, как у Скара, только с другой стороны, белый, келоидный, блестящий в свете костра. Он перехватил взгляд Скара, кивнул — без улыбки, но без враждебности. Скар кивнул в ответ. Они понимали друг друга без слов. Ветераны. Те, кто выжил. Те, кто потерял. Те, кто всё ещё здесь.

Справа, у палатки с надписью «Бартер» (выведено красной краской из баллончика, криво, но разборчиво), толпились «новички» — зелёные, шумные, полные надежды на быструю наживу. Они спорили о цене на артефакты, показывали друг другу потрёпанные карты (купленные у Сидоровича за полцены, но с пометками, которые ничего не значили) и хвастались трофеями, которых у большинства ещё не было. Один из них — молодой парень в новеньком камуфляже (купленном в военторге за полторы тысячи, ещё пахнущем краской и магазинной пылью), с чистой не ношеной разгрузкой — увидел Скара и замер.

— Это тот самый Скар? — спросил он у соседа, не скрывая голоса. В голосе был трепет — смесь уважения и страха, как перед живой легендой.

— Тот самый, — ответил сосед, коренастый мужик с густой чёрной бородой, в которой запутались крошки табака. — Не смотри на него так. Он не любит, когда пялятся. И руки на автомат не клади. Он это воспринимает как угрозу.

Скар прошёл мимо, не оборачиваясь.

— Откуда они тебя знают? — спросила Чайка.

— Сидорович рассказал, — ответил Скар. — Или слухи. В Зоне слухи распространяются быстрее, чем радиация. И дальше.

Они прошли мимо картёжников — трёх заросших хмурых мужиков в потрёпанных куртках, которые сидели на пустых ящиках, прижавшись спинами к стене. Те замерли с картами в руках, проводили Скара и Чайку взглядами — без интереса, без уважения, просто отметили, что мимо прошли люди. Не угроза, не добыча, не свои. Просто люди. Один из них — низкорослый, с кривым носом (сломан как минимум дважды) и татуировкой «СВОБОДА» на шее, выколотой синими чернилами, уже расплывшейся от времени, — бросил на Чайку короткий цепкий взгляд. Не похотливый — оценивающий. Таким взглядом смотрят на потенциальную угрозу, на противника, которого надо запомнить на случай, если придётся встретиться в тёмном переулке. Чайка заметила, ответила тем же.

— Кто это? — спросила она, когда они отошли.

— «Свободовец», — ответил Скар. — Штопор. Был в Зоне три ходки, потом сорвался — надышался пси-излучением в подземельях под Красным. Теперь не ходит, сидит на Кордоне, играет в карты и пьёт. Опасный только вблизи. Если полезет — стреляй сразу. Не раздумывай. Он быстрее, чем кажется.

Они прошли мимо повара — толстого, вислого, давно немытого мужика в засаленном фартуке, который был когда-то белым, а теперь стал серым, с тёмными пятнами на животе. Тот помешивал кашу в закопчённом котелке деревянной обгоревшей ложкой. Каша пахла луком, перцем и чем-то подгоревшим — но всё равно аппетитно, по-домашнему, так, что у Скара снова скрутило желудок. Повар поднял голову, узнал Скара.

— Скар! — крикнул он. — Заходи вечером, я тебе борща оставлю. С мясом, настоящего. Не как в той столовке на Курском. С домашним мясом, с чесноком, со сметаной. По бабушкиному рецепту.

— Спасибо, Костя, — ответил Скар. — Если вернусь.

— Вернёшься, — уверенно сказал повар. — Ты всегда возвращаешься. Зона тебя не держит. Ты для неё не еда. Ты для неё — гость. А гостей не едят. По крайней мере, сразу.

Они пошли дальше. Мимо палатки, где кто-то играл на старой расстроенной гитаре — струны дребезжали, звенели не в унисон, лады не попадали в ноты, но мелодия была узнаваемой. «Группа крови» на выдохе, сбивчиво, с долгими паузами между куплетами, как будто гитарист учился играть заново. Мимо бочки, в которой жгли мусор (обрывки тряпья, картонные коробки, пластиковые бутылки), и запах горелого пластика смешивался с запахом свежего снега, создавая тот особенный, ни с чем не сравнимый «аромат Кордона», который Скар знал лучше, чем запах собственной крови. Мимо группы «долговцев» — трое в тяжёлой чёрной броне (бронежилеты шестого класса защиты, с кевларовыми вставками и титановыми пластинами), с нашивками в виде волчьей головы, оскалившей пасть. Они бросили на Скара короткие оценивающие взгляды — профессионалы, оценивающие потенциального противника или союзника, — но ничего не сказали. «Долг» и независимые сталкеры не враждовали, но и не дружили. Каждый сам за себя. Закон Зоны.

Сталкеры провожали их взглядами — некоторые с уважением, некоторые с любопытством, некоторые с равнодушием. В Зоне привыкли к возвращениям. И к невозвращениям. Здесь не удивляются, когда кто-то уходит и не возвращается. Удивляются, когда возвращается.

Вагончик Сидоровича стоял в дальнем конце Кордона, прижавшись спиной к бетонному забору. Стены его были обшиты старыми проржавевшими листами жести, которые гремели при малейшем ветре, как кости скелета в шкафу. Крыша была покрыта слоем снега, который никто не счищал — за зиму он спрессовался, превратился в ледяную корку, и теперь блестел на солнце, как зеркало. Дверь была ржавой, петли — проржавевшими насквозь, и при каждом открытии издавали такой звук, будто кто-то пытался пытать кошку.

Скар толкнул дверь — та подалась с противным протяжным скрипом, от которого заныли зубы. Внутри было жарко, тесно и накурено до синевы. Дым от дешёвых сигарет висел в воздухе плотными сизыми клубами, медленно кружился под потолком, оседал на стенах, на одежде, на коже, делая всё вокруг липким и маслянистым на ощупь. Печка-буржуйка в углу раскалилась докрасна — маленькая, чугунная, с выгнутой чёрной трубой, уходящей в потолок. В щелях печки проступали оранжевые злые сполохи пламени, и воздух вокруг неё дрожал, как над асфальтом в летнюю жару.

Сидорович сидел за столом — на том же месте, в той же позе, в тех же очках с толстой роговой оправой, которые сидели на его носу криво, сползая к правому виску. Только седины прибавилось — виски стали совсем белыми, как первый снег, а борода — серебряной, иссиня-белой, как у деда Мороза на новогодней открытке. И лицо стало более землистым, больным, будто он спал не больше двух часов за последние дни и питался одним кофе и сигаретами.

Перед ним на столе — рюмка (гранёная, советская, с отколотым краем), наполовину пустая бутылка «Nemiroff» (уже начатая, видимо, не первая за сегодня), тарелка с чёрной засохшей икрой (края заветрились, почернели) и кусок чёрного бездрожжевого хлеба, от которого уже отрезали несколько ломтей. И ещё — старая потрёпанная фотография. Скар заметил её сразу, как только глаза привыкли к полумраку.

На фото — трое мужчин в военной форме, с автоматами, на фоне БТРа. Сам Сидорович, молодой, без седины, без очков, с коротким ефрейторским ёжиком на голове и здоровым румянцем на щеках. Рядом — Скар, ещё без шрама на лице, без седых волос, без той вечной усталости в глазах, которая появилась позже. И третий — которого Скар не узнал. Высокий, жилистый, с жёстким колючим взглядом, с нашивкой десантника на рукаве. Незнакомец стоял чуть позади, положив руки на плечи обоим, и улыбался — широко, открыто, без той маски, которую Скар привык видеть на лицах людей Зоны. Улыбался так, как улыбаются люди, которые ещё не знают, что их ждёт. Которые ещё не потеряли.

Сидорович быстро убрал фотографию в ящик стола, когда заметил взгляд Скара.

— Кто это? — спросил Скар, не садясь. Голос был жёстче, чем он хотел.

— Никто, — ответил Сидорович. — Прошлое.

— У меня с тобой не было прошлого, кроме сделок, — сказал Скар. — Кто третий?

Сидорович молчал долго. Достал сигарету — «Парламент», в тонкой зелёной пачке, — закурил от зажигалки, которая была у него в руке уже наготове. Руки его слегка дрожали. Не от холода — в вагончике было жарко, градусов под тридцать. От чего-то другого. От памяти. От вины. От того, что он не хотел вспоминать.

— Мой брат, — сказал он наконец. — Погиб в Зоне. В девяносто седьмом.

— Как? — спросил Скар.

— Аномалия. «Мясорубка», — ответил Сидорович. — Только появилась тогда, новых карт не было. Никто не знал, где она прячется, как выглядит, как её обойти. Шагнул не туда. Пройдя через неё, он даже не закричал. Просто... перестал быть. Как будто его вырезали из реальности ножницами.