Евгений Поздеев – Зов Зоны: Цена Смерти (страница 6)

Он заметил её раньше, чем услышал. Фигура сидела на обочине, прислонившись спиной к придорожному столбу, и курила. Женщина — судя по силуэту, поджарая, жилистая, с короткими седыми волосами, торчащими из-под вязаной шапки. Одежда — старый драный плащ-палатка (камуфляж «флора», ещё советский, с выцветшими пятнами), кирзовые сапоги с подмётанными подошвами, на груди — разгрузка советского образца, набитая патронами, на ремне — нож в кожаных ножнах, на запястье — старые командирские часы с треснувшим стеклом. Рядом с ней на снегу лежал карабин — «Вепрь», старый, но ухоженный, с оптическим прицелом, затёртым до блеска на сгибах.

Скар узнал её. Не сразу — прошло много лет. Но когда она повернула голову и посмотрела на него цепким колючим взглядом, каким смотрят только старые зоновские волки, прошедшие через всё, что можно пройти, и выжившие вопреки всему, память подсказала имя.

— Багряница, — сказал он, останавливаясь. — Ты жива.

— А ты думал, я сдохла? — Женщина усмехнулась, выпустила дым в морозный воздух. Дым был сизым, едким, пах дешёвым табаком и чем-то ещё — может, той самой Зоной, которая въелась в её лёгкие за годы скитаний. Голос у неё был низким, прокуренным, с хрипотцой, которая бывает у людей, которые слишком много кричали в своей жизни. — Я живучая, Скар. Как таракан. Меня даже Зона не берёт.

— Давно не виделись, — сказал он. — Лет десять?

— Двенадцать, — поправила Багряница. — Ты тогда ушёл на Большую землю. Я осталась. Думала, ты не вернёшься.

— Вернулся, — ответил Скар.

Он подошёл ближе, присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней. Вблизи Багряница выглядела старше — морщины вокруг глаз стали глубже, кожа на лице — тоньше, почти прозрачной, как папиросная бумага. Но глаза остались теми же — жёсткими, цепкими, ничего не пропускающими.

— Вижу. — Она перевела взгляд на Чайку. — А это кто? Неужели напарница? Ты, который всегда ходил один? Я помню, ты даже со «Свободой» не хотел группироваться. Говорил: «Одиночка живёт дольше».

— Чайка, — представил Скар. — Она со мной.

Багряница изучающе посмотрела на Чайку. Та выдержала взгляд, не отвела глаз. Не сжалась, не втянула голову в плечи, не переступила с ноги на ногу. Просто смотрела в ответ, спокойно и ровно.

— Девка с характером, — сказала Багряница. — Редкость в Зоне. Держись за него, девочка. Он вытаскивает. Даже когда шансов нет. Я это помню. Ещё по девяносто восьмому, когда он меня из подвала в Рыжем вытащил.

— Я знаю, — ответила Чайка.

Багряница затушила окурок о подошву сапога — прижала, повертела, пока не зашипело, — спрятала бычок в карман. Не мусорила. Уважала Зону даже после всего. Может, поэтому и выжила. Зона любит тех, кто её уважает. Или, по крайней мере, не наказывает сразу.

— Ты к Сидоровичу? — спросила она.

— К нему, — кивнул Скар.

— Передай привет. Скажи, что Багряница ещё дышит. И долг свой помнит. — Она поднялась, отряхнула снег с плащ-палатки. Движения её были быстрыми, экономными — никакой лишней суеты, никаких лишних телодвижений. Всё как у старых сталкеров: сила не в мышцах, а в привычке. — А мне пора. Зона не ждёт.

— Куда идёшь? — спросил Скар.

— На север. Там говорят, новая аномалия открылась. «Стеклянный лес». Всё, что туда попадает, превращается в кристаллы. Красиво, но смертельно. Хочу посмотреть, пока не закрыли. — Она усмехнулась. — Я всегда любила красивое. И смертельное. Они почему-то часто идут вместе. В Зоне — точно.

— Будь осторожна, — сказал Скар.

— Я всегда осторожна, — ответила Багряница. — Это ты не будь дураком. «Сердце» — не игрушка. Оно выбирает и не отпускает. Я видела тех, кого оно выбирало. Они не уходили. Они оставались там, в бункере. Навсегда.

Она повернулась и пошла в сторону леса, не оглядываясь. Снег быстро скрыл её следы — сначала глубокие, чёткие, потом затянутые позёмкой, потом и вовсе исчезнувшие, как будто её и не было. Ворон каркнул над головой — тот самый, которого Скар заметил ещё на перроне, или другой, не важно. Вороны в Зоне были везде. Они помнили всё.

— Кто это? — спросила Чайка, когда фигура исчезла за деревьями.

— Старая знакомая, — ответил Скар. — Одна из первых сталкеров. Ходила в Зону ещё в девяносто седьмом, когда о ней никто не знал за пределами Кордона. Когда Зона была по-настоящему дикой — без карт, без схронов, без правил. Теряла группу, теряла себя, но выживала. Всегда.

— Почему она одна?

— Потому что всех, кто шёл с ней, Зона забрала. — Скар поправил лямку рюкзака. — Идём. До Кордона ещё полтора часа. Если повезёт — застанем Сидоровича до обеда.

Лес начался через час. Сосны, берёзы, осины — старые, корявые, с ветвями, похожими на руки, скрюченные непосильной работой, на пальцы старика с артритом. Снег здесь был глубже — нетронутый, с редкими старыми следами зверей. Скар сразу заметил следы псевдопса — крупные, пятипалые, с длинными когтистыми отпечатками, которые глубоко вонзались в снег, оставляя рваные края. Следы уходили в лес, пересекали дорогу и терялись в чаще. Скар присел, провёл пальцем по краю отпечатка, не касаясь самого углубления. Снег вокруг был жёлтым — моча зверя, метка территории.

— Псевдопёс, — сказал он Чайке. — Одиночка. Крупный самец. Судя по глубине отпечатков и ширине шага — килограммов под семьдесят. Может, и все восемьдесят. Старый, опытный — следы не петляют, идут прямо, уверенно. Такой не боится ничего.

— Если повезёт — не вернётся, — закончила за него Чайка.

— Если не повезёт — стреляем в упор. В голову или в грудь. Из автомата — очередью, из обреза — картечью. В голову — обязательно. Иначе не упадёт.

Скар снял автомат с предохранителя — сухой короткий щелчок — и пошёл дальше. Чайка следом, держа обрез наперевес, стволом чуть в сторону, чтобы при резком движении не зацепить ветки. Лес молчал. Даже ветра не было — только тишина, ватная, давящая, от которой звон в собственных ушах казался громким, как сирена, как вой пожарной машины за углом. Снег под ногами не скрипел — он был старым, слежавшимся, и при каждом шаге издавал глухой хлюпающий звук, похожий на чавканье болотной жижи. Скар ненавидел этот звук. В Афгане, когда они ходили в горы, снег был другим — сухим, рассыпчатым, как песок в пустыне Сахара, который не слеживается, не скрипит, не хлюпает. При правильной постановке ноги можно было двигаться почти бесшумно. Здесь снег не прощал ошибок. Каждый шаг был как выстрел.

Ветка хрустнула слева, метрах в двадцати. Скар замер, поднял кулак — сигнал «стой». Чайка замерла за его спиной, даже дышать перестала. Он повернул голову, прислушался, напрягая слух до боли в ушах, до звона, до ощущения, что барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Кролик. Беляк. Зимой они белые, сливаются со снегом, но движения выдают — слишком резкие, слишком хаотичные. Он услышал, как зверёк шуршит в сугробе, ищет прошлогоднюю траву, замерзающие стебли, которые ещё не сгнили. Опасности нет. Скар опустил кулак, и они двинулись дальше.

Кордон показался из-за деревьев неожиданно. Сначала Скар увидел дым — сизый, едкий, поднимающийся из-за колючей проволоки тонкими вертикальными струйками. Дым поднимался вверх, смешивался с облаками и терялся в серой предрассветной дымке, становясь частью того самого серого пятна на востоке, которое называлось рассветом. Потом уловил запах жареного мяса — такого, которого не чувствовал уже несколько дней, с того самого обеда в Москве перед отъездом, когда они с Чайкой сидели в дешёвой столовой на Курском вокзале и ели пересоленный плов с жирной бараниной. Желудок скрутило — громко, требовательно, с влажным бульканьем, так, что Чайка обернулась и подняла бровь, улыбнувшись.

— Потерпи, — буркнул Скар. — Скоро будем на месте.

Кордон был не лагерем в привычном смысле этого слова — не палаточным городком с ровными рядами и центральной площадью. Это было стойбище — десятки палаток, вагончиков, навесов, сколоченных из чего попало: цинковых листов, старых дверей, кусков брезента, автомобильных покрышек, разрезанных и натянутых на каркас из арматуры. Всё это лепилось друг к другу, как стая больных замёрзших зверей, которые сбились в кучу, чтобы согреться, и теперь торчали во все стороны острыми углами, ржавыми трубами, обрывками проводов. В дальнем конце, у бетонной стены (остаток какого-то довоенного строения, возможно, склада или гаража), стоял вагончик Сидоровича — единственное капитальное строение во всём лагере. Железный, крашеный зелёной краской, которая облупилась и облезла, как кожа после солнечного ожога. С двумя зарешёченными окнами и железной дверью, на которой кто-то маркером нарисовал череп с костями и подписал: «Не влезай — убьёт».

Скар и Чайка подошли к воротам. Охранник — тот самый, с нашивкой «Нейтрал» на левом рукаве и автоматом «Вал» на груди, с глушителем и коробчатым магазином, — сидел на перевёрнутом ящике, чистил нож точильным камнем. Точильный камень был старым, истёртым до полумесяца — от него осталась только тонкая серповидная пластина, которую держали на коленях, боясь сломать. Нож — охотничьим, с широким тяжёлым лезвием (дамасская сталь, если верить клейму) и рукояткой из карельской берёзы, потемневшей от масла и пота. Охранник заметил их издалека — прищурился, поднял голову, отложил нож в сторону. Сунул точильный камень в карман, поднялся с ящика.