Евгений Поздеев – Зов Зоны: Цена Смерти (страница 5)

— А чего именно? — Чайка наклонила голову, вглядываясь в его лицо. — Смерти? Боли? Или того, что «Сердце» попросит?

— Всего, — ответил Скар. — И того, что я соглашусь.

— На что?

— Отдать всё, что у меня есть. Память. Свободу. Жизнь. Или тех, кого я люблю.

Они помолчали. Где-то за стенкой храпел мужик в тельняшке. Где-то в тамбуре курили, и запах дешёвых сигарет — «Прима», наверное, или «Винстон» — просачивался под дверь, смешиваясь с запахом поездной пыли и старого нагретого пластика.

— Скар, — сказала Чайка. — А если «Сердце» попросит тебя остаться? Навсегда? Что ты ответишь?

— Не знаю, — ответил он. — Но, наверное, соглашусь. Потому что если я откажусь — Зона уничтожит всех, кто мне дорог. Савчу. Пашку. Тебя.

— А мы? — Чайка посмотрела ему в глаза. — Мы что будем делать без тебя?

— Жить, — сказал Скар. — Как жили до меня. Как будете после.

Чайка не ответила. Только отвернулась, спрятала лицо в ладонях.

Скар не стал её утешать. Он не умел. Вместо этого он снова подошёл к окну, отдёрнул шторку, посмотрел на снег, на луну, на пустую дорогу. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Пора. Через час будем на месте.

Чайка подняла голову. Глаза её были сухими, красными — но не от слёз.

— Я с тобой, — сказала она.

— Знаю.

— До конца.

— Знаю.

Они собрали вещи. Молча, без лишних слов, как делают люди, которые знают друг друга достаточно долго, чтобы не тратить время на объяснения. Поезд замедлял ход. За окном замелькали огни — редкие, жёлтые, больные. Полустанок «Чернобыль-Южный».

Две ступеньки вниз — и снег под ногами. И холод. И запах Зоны — горький, сладковатый, въедливый. Запах, который не выветривается из ноздрей даже спустя годы. Поезд ушёл. Скар и Чайка остались на перроне одни. Впереди была дорога. Десять километров по замёрзшей земле. Лес. Сектанты. «Карусель». Метро-2. «Сердце». Скар поправил лямку рюкзака. Проверил автомат. Посмотрел на Чайку — та кивнула.

— Пошли, — сказал он.

Они шагнули в темноту.

Глава 1. Кордон — старые долги

Поезд остановился на полустанке «Чернобыль-Южный» за час до рассвета. Это был не рассвет в привычном понимании — не розовые облака, не золотые лучи, не крик петухов на деревенских подворьях. Это было просто серое пятно на востоке, которое понемногу расползалось, съедая звёзды одну за другой, как кислота съедает краску. Небо над головой было ещё чёрным, плотным, как старый асфальт, но на горизонте уже занималась та особенная, предзимняя муть, которая бывает перед снегопадом — тяжёлая, влажная, обещающая.

Скар и Чайка сошли на перрон — пустой, заснеженный, освещённый одной-единственной лампой накаливания, которая гудела и мигала, как больное умирающее сердце. Лампа висела на покосившемся железном столбе, врытом в землю ещё в советские времена. Столб был покрыт слоем ржавчины — рыжей, шершавой, вздувшейся пузырями, — и чьих-то объявлений, точнее, остатков объявлений. Бумага, прибитая гвоздями лет двадцать назад, истлела, превратилась в серые мохнатые лохмотья, которые шевелились на ветру, как привидения, как руки утопленников, зовущие на помощь. Краска на вывеске «Чернобыль-Южный» давно облезла, буквы «Ч» и «Ю» почти стёрлись, и название можно было прочитать только по привычке — по очертаниям, по количеству букв, по тому смутному чувству, которое возникает, когда смотришь на что-то знакомое, но изменившееся до неузнаваемости.

Перрон пустовал — только они двое, старый бомж, спящий на деревянной скамейке, укрывшись грудой тряпья, и серая худая кошка, которая грелась под лампой накаливания. Лампа тускло горела, желтоватым больным светом, и кошка щурилась, лениво поводя ушами, когда ветер бросал в её сторону снежинки. Бомж был в ватнике — старом, прожжённом, с торчащей ватой из многочисленных дыр, — и сапогах, подошвы которых, казалось, вот-вот отвалятся. Он не шевелился. Скар подумал на секунду: «Мёртв?» — потом увидел, как плавно вздымается и опускается тряпьё на груди. Жив. Пока жив.

Скар перешагнул через две ступеньки, спрыгнул с подножки на присыпанный снегом перрон. Берцы утонули в снегу по щиколотку — снег оказался глубже, чем казалось из окна поезда. Холод тут же пробрался сквозь кожу, шерстяной носок и стельку, заставив пальцы ног рефлекторно сжаться. «Надо было надевать термобельё, — подумал Скар машинально. — Но в Москве было тепло. Никогда не угадаешь погоду в этой стране».

— Десять километров, — сказал он, оглядываясь. — Если будем держать темп — часа за три доберёмся. Если ничего не случится.

Сказал «если ничего не случится» и сам внутренне усмехнулся. В Зоне всегда что-то случалось. Всегда. Как закон сохранения неприятностей: если тихо и спокойно — значит, ты что-то упустил. Значит, опасность уже рядом, просто ты её пока не видишь. Как минное поле под снегом — не видишь, но оно есть.

Чайка спрыгнула следом — легко, по-кошачьи, почти беззвучно. Навык, который она приобрела за месяцы в Зоне, когда каждое лишнее движение, каждый хруст ветки под ногой мог привлечь внимание псевдопса или сектантского патруля. Скар помнил, как в первую их встречу в Красном она грохотала, как слон, — каждое движение выдавало новичка, человека, который не понимал, что в Зоне главное — не скорость и не сила, а незаметность. Теперь она двигалась плавно, текуче, перекатывая вес с пятки на носок, сгибая колени при каждом шаге, чтобы амортизировать и не создавать лишнего шума.

— Долго идти? — спросила она, поправляя лямку рюкзака.

— Часа три-четыре, — ответил Скар. — Если повезёт. — Он забросил рюкзак за спину. Лямки привычно врезались в плечи, натёртые до мозолей ещё в первую ходку, когда он нёс на себе тридцать килограммов снаряжения и не знал, что такое «правильное распределение веса». Правая лямка скрипела — старая кожа, пропитанная потом и многолетней пылью, издавала звук, похожий на писк мыши, на скрип несмазанной петли. Скар ненавидел этот звук — он раздражал, отвлекал, мешал сосредоточиться на главном. Но менять лямки было некогда, да и не на что. Шестьдесят пять тысяч долларов долга Сидоровичу не располагали к лишним тратам.

Он проверил автомат — отточенным машинальным движением передёрнул затвор, досылая патрон в патронник (металлический лязг, сухой и короткий, как удар костяшками по столу), потом поставил на предохранитель. Щелчок был коротким — таким, какой бывает только у хорошо смазанного ухоженного оружия, которое носишь с собой каждый день, как часть тела. АКСУ висел на груди на широком брезентовом ремне, потёртом до белых ниток на сгибах.

— Готова? — спросил он, глядя на Чайку.

Та застегнула пуховик до горла — молния заела на середине, пришлось повозиться, дёрнуть, потом ещё раз, пока зубцы не встали на место. Натянула капюшон, затянула шнурки так, что лицо оказалось в глубокой спасительной тени. Обрез — старый ИЖ-27, переделанный под боевые патроны, с укороченными стволами и самодельным прикладом из буковой доски, который Чайка выстругала сама, подгоняя под своё плечо, — она держала стволом вниз, большим пальцем на предохранителе.

— Готова, — ответила она.

— Тогда пошли.

Дорога от полустанка до Кордона была пустой и безмолвной. Когда-то, лет двадцать назад, здесь ходил автобус — старенький жёлтый «ПАЗик» с вечно пьяным водителем дядей Мишей, который довозил сталкеров до Кордона за патроны или тушёнку. Дядя Миша был добрым молчаливым мужиком с вечно красным носом (сеточка лопнувших капилляров, как у всех, кто много лет пьёт не останавливаясь) и руками, покрытыми татуировками — якоря, кресты, женские имена, даты — ни одной неразборчивой, всё чётко, с любовью, как у зэков, отбывших срок и не жалеющих об этом. Он умер три года назад. Уснул за рулём на обратном пути — влетел в кювет на скорости под семьдесят, перевернулся три раза и загорелся. Автобус с тех пор стоял в лесу, проржавевший, без стёкол (осколки давно собрали сталкеры на самодельные ножи), с вырванными сиденьями (обивку содрали на растопку). Скар проходил мимо него пару раз — каждый раз казалось, что внутри кто-то плачет. Может, ветер выл в рваных дырах кузова, завывал в обрывках проводки, которые свисали с потолка, как мёртвые чёрные змеи. Может, чудилось от усталости. Сейчас они обошли стороной то место, где автобус стоял. Скар не хотел тревожить память дяди Миши. Не хотел слышать этот плач.

Снег покрывал дорогу неровным бугристым слоем — местами глубоким, по щиколотку, местами сдутым ветром до голого мёрзлого асфальта. Асфальт был старым, ещё советским, с глубокими продольными трещинами, из которых торчали жёсткие серые пучки травы. Трава не пожелтела и не засохла — она просто замёрзла такой, какой была, и торчала из трещин, как проволочная щетина, как иглы дикобраза. При шаге она хрустела — сухо, отрывисто, звук был похож на треск разрываемой ткани.

Скар шёл впереди, держа дистанцию с Чайкой в пять-семь метров — стандартная тактика разведгруппы, которой его учили ещё в учебке: одна граната не накроет двоих, один выстрел не положит обоих, один псевдопёс не сожрёт сразу двух, если они не бегут в обнимку. Он нёс вес тела так, чтобы каждый шаг был максимально беззвучным — перекат с пятки на носок, вес распределён на внешнюю сторону стопы, колени чуть согнуты для амортизации. Дыхание — вдох на три шага, выдох на три шага, ровно, без рывков, чтобы пар изо рта не выдавал позицию.