Евгений Поздеев – Зов Зоны: Цена Смерти (страница 4)

Скар помнил тот день. Они стояли на перроне Киевского вокзала, снег падал крупными влажными хлопьями, таял на лице, на куртках, на рюкзаках. Хлопья были тяжёлыми, мокрыми — такими, из которых хорошо лепить снежки. Чайка сняла амулет с шеи — верёвка зацепилась за пуговицу, пришлось повозиться, пальцы её дрожали — не от холода. Потом протянула ему.

— Возьми, — сказала она. — Он защищает. Не знаю от чего, но защищает. Я не снимала его ни разу с того дня, как вошла в Зону. А теперь... теперь он нужен тебе больше.

— От чего он защищает? — спросил Скар тогда.

Она пожала плечами:

— Не знаю. Просто защищает. Доверься.

Он не доверял амулетам. Не доверял талисманам, заговорам, молитвам и оберегам. Не доверял ничему, что нельзя проверить выстрелом или взвесить на ладони. Но этот кусок арматуры он носил на груди уже полгода. И до сих пор не снял. Может, потому, что он был тёплым. Может, потому, что Чайка попросила. А может, потому, что в Зоне, когда вокруг умирает всё, даже сама надежда, хватаешься за любую соломинку. Даже за кусок переплавленной арматуры.

Скар сжал амулет в кулаке. Косточки пальцев хрустнули — он сжимал слишком сильно. Металл был тёплым. Живым. Почти как «Сердце» во сне.

Он отпустил амулет, и тот упал на грудь, глухо стукнув о бронежилет. Сон был не сном. Сон был предупреждением. Или приказом. Или напоминанием о том, что «Сердце» не забыло его, не отпустило, не простило.

Он встал, опираясь о стену, — голова закружилась, в глазах потемнело на секунду, но прошло через пару ударов сердца. Подошёл к окну, отдёрнул грязную выцветшую шторку.

За окном была ночь. Бескрайняя, серая, уходящая до самого горизонта, где небо сливалось с землёй в одну сплошную бесформенную массу. Снег — первый, зимний — лежал на пашне неровными рваными пятнами. Местами глубокий, по пояс, — там, где ветер намёл сугробы у лесополос и оврагов. Местами сдутый до голой мёрзлой земли, покрытой тонкой ледяной коркой, блестящей в свете луны, как битое стекло. Луна висела высоко — тонкий бледный серп, похожий на старый стёртый ноготь. Света от неё было так мало, что Скар различал только общие очертания: тёмные силуэты деревьев, белые пятна снега, чёрную ленту дороги, которая вилась между полями, исчезая в серой предрассветной дымке. Дорога пустовала. Ни фар, ни фонарей, ни машин. Только снег, только тишина, только холод, который пробирал сквозь двойные стёкла, заставлял ёжиться и кутаться в старую армейскую куртку.

Скар прижался лбом к холодному стеклу. Стекло было мутным, в мелких трещинах и потёках — старый уставший пластик, который помнил ещё советские времена, перестройку, лихие девяностые и нулевые, когда поезда ходили чаще, а сталкеров в Зоне было в десять раз меньше. За ним — ночь. И снег. И там, где-то за горизонтом, — Зона.

Но где-то там, далеко за горизонтом, Скар видел свечение. Слабое, фиолетовое, почти незаметное на фоне ночного неба. Оно пульсировало. Так же, как во сне.

«Сердце». Оно ждало. Оно всегда ждало.

Поезд шёл на юг. К Кордону. К Зоне.

Скар достал из кармана потрёпанную, сложенную вчетверо карту Сидоровича. Бумага была мягкой, засаленной, с тёмными пятнами на сгибах — кофе, чай, кровь, неизвестно. Красным фломастером был прочерчен маршрут — через лес, через пустошь, через бункер под ЧАЭС. Там, в конце маршрута, стоял жирный крестик и надпись каллиграфическим, почти учительским почерком: «Вход здесь. Осторожно — Монолит. И не сдохни, Скар. Я в тебя шестьдесят пять тысяч вбухал, не подведи».

Скар усмехнулся — криво, безрадостно, одним уголком рта. Сидорович даже в карту умудрился воткнуть напоминание о долгах. Шестьдесят пять тысяч долларов — столько стоили операция Пашки, реабилитация, перелёты, консультации московских профессоров, которые брали за приём как за крыло самолёта. Долг. Вечный, тяжёлый, невыплачиваемый. Он сунул карту обратно в карман.

Провёл рукой по лицу — по шраму, который тянулся от виска до подбородка. Белый, глубокий, слегка пульсирующий на холоде. Детдомовская травма. Упал с крыльца в четыре года — поскользнулся на мокрой кафельной ступеньке. Рассек щёку до кости — белая гладкая поверхность черепа блестела в свете операционной лампы, пока фельдшер в сельской больнице накладывал швы. Без наркоза — в больнице не было. Воспитатели потом говорили: «Крепкий парень. Даже не пикнул».

«Крепкий», — подумал Скар. — «Если бы они знали, что я плакал не от боли. Я плакал, потому что меня никто не держал за руку».

Он помнил тот день. Помнил холодный кафельный пол, запах йода и крови, грубые руки фельдшера, который держал его голову, пока игла входила в кожу. Помнил, как смотрел в потолок — белый, с трещиной, похожей на молнию. И как думал: «Мама, если ты есть, приди. Подержи меня за руку».

Мама не пришла.

Он отвернулся от окна. Посмотрел на Чайку — она заворочалась на верхней полке, натянула одеяло выше, спрятала нос. Усмехнулся — в этот раз легче, почти по-человечески.

— Спи, — прошептал он. — Завтра будем на Кордоне. А послезавтра — в Зоне.

Чайка не ответила. Только вздохнула во сне и перевернулась на другой бок.

Скар сел на нижнюю полку, положил автомат на колени. Старый АКСУ — с погнутым стволом (память о бое с псевдопсом в ангаре), с перемотанным синей изолентой цевьём (щепки торчали, кололись, мешали держать), с потёртым засаленным прикладом (на котором когда-то были выбиты номер части и фамилия «Шевцов» — давно стёрлись, остались только смутные вмятины). Автомат пах пороховой гарью, машинным маслом и железом — запах, который Скар знал лучше, чем запах собственного тела.

Он разобрал его — привычными отточенными движениями, вслепую, не глядя. Сначала отсоединил магазин — нажал на защёлку, магазин выпал, глухо стукнул о колено. Проверил: три патрона осталось, два в обойме, один в патроннике. Снаряжать надо, но не сейчас, потом. Потом отделил ствольную коробку — нажал на защёлку крышки, сдвинул назад, приподнял. Вынул затворную раму, газовую трубку. Палец сам собой проверил состояние канала ствола — поднёс к глазу, посмотрел на свет. На стенках — нагар, чёрный, маслянистый, но не критично. Копоть от пороха смешалась с крошечными частицами песка, которые забиваются при каждом выдохе, когда идёшь по пустоши, а ветер дует в лицо, поднимая тучи чёрной радиоактивной пыли. Скар снял копоть ногтем — кусочки отпали, рассыпались в труху. Вытер ветошью — старой промасленной тряпкой, которую носил в кармане разгрузки специально для чистки. Смазал — тонким ровным слоем, без излишеств. В Зоне масло притягивает пыль, а пыль убивает оружие быстрее врагов.

Он думал о том, что сказал голос во сне.

«Ты боишься мечтать».

Может, и боится.

Он не помнил, когда в последний раз мечтал. В детдоме — да. Мечтал о маме. О том, что она придёт, заберёт его, они будут жить в маленьком домике с садом, и она будет печь пироги с яблоками и корицей, и будет пахнуть так, как пахло у приёмной матери в то короткое счастливое полугодие, когда его взяли из детдома в семью. Потом пришла тётя Валя — воспитательница, которая держала его за руку, когда было страшно. Он перестал мечтать о маме. Стал мечтать, что тётя Валя усыновит его. Не усыновила. Уехала. В другой город. Сказала на прощание: «Ты сильный, Скар. Справишься».

В армии он мечтал выжить. В Афгане — вернуться. В Чечне — забыть. В Зоне — найти цель. И находил. Всегда находил. Но цель была не его. Всегда чужая. Савчи, Пашки, Коляна, Сидоровича. Чужая боль, чужие надежды, чужая жизнь.

Чайка высунула голову из-под одеяла, сонно моргая. Глаза её слипались, она тёрла их кулаком, как маленькая девочка.

— Не спится? — спросила она. Голос был хриплым, с утренней детской припухлостью.

— Не спится, — ответил Скар, не поднимая головы. — Привык в Зоне не спать по ночам. А здесь тихо. Спокойно. Непривычно.

— Приснилось что-то?

Скар помолчал. Собрал автомат обратно — защёлкнул ствольную коробку (услышал характерный щелчок, означающий, что крышка встала на место), вставил магазин (нажал до щелчка, дёрнул, проверяя — держит), передёрнул затвор (патрон дослан, можно стрелять). Сухой металлический щелчок показался оглушительным в тишине купе.

— Приснилось, — сказал он. — Дрянь.

— Какая? — Чайка села, свесила ноги, потянулась. Позвоночник хрустнул — она поморщилась. Спина затекла от долгого лежания на жёсткой полке.

— Неважно. — Скар встал, сунул автомат в чехол. — Спи.

— Не хочу. — Чайка спрыгнула с полки, села рядом, на нижнюю, прижалась плечом к его плечу. — Расскажи.

Скар посмотрел на неё. В её глазах — не любопытство, не беспокойство, а спокойное ровное присутствие. Такое, какое бывает у людей, которые готовы слушать что угодно, даже если это больно. Которые не перебивают, не советуют, не пытаются «исправить» или «утешить». Просто сидят рядом и слушают. И этого достаточно.

— «Сердце» зовёт, — сказал он. — Как в прошлый раз. Как тогда, когда мы с Коршуном спускались в бункер. Только теперь — громче. Настойчивее. Оно хочет, чтобы я вернулся.

— Зачем?

— Не знаю. — Скар пожал плечами. — Активировать. Уничтожить. Поговорить. Оно не говорит прямо. Только образами. Только снами.

— Ты боишься?

Скар усмехнулся — сухо, безрадостно.

— Боюсь. Всегда боялся. С первого дня в Зоне. Просто привык не показывать.