Евгений Поздеев – Зов Зоны: Цена Смерти (страница 3)

— Те, кто приходил до тебя. Сталкеры, которые надеялись разбогатеть. Учёные, которые хотели меня изучить. Военные, которые мечтали использовать меня как оружие. Генералы, политики, торгаши — все они приходили с пустыми руками и пустыми глазами. Они просили. Требовали. Умоляли. А ты... ты просто взял и продал. Как обычную вещь. Без трепета, без страха, без надежды. Ты единственный, кто не поклонился.

— Я не поклоняюсь камням, — сказал Скар. — Я поклоняюсь только тем, кто заслужил. Тем, кто был рядом. Тем, кто не бросал.

— А кто заслужил? — спросил голос. В нём появилась усмешка — холодная, безжизненная, как треск льда под ногами. — Савча? Чайка? Пашка? Или ты сам?

Скар не ответил.

Свет вспыхнул ярче. На секунду Скар ослеп — увидел сквозь веки багровые пульсирующие сполохи, похожие на те, что бывают, если сильно нажать на закрытые глаза пальцами. В ушах зазвенело — высоко, тонко, на грани слышимости, как комар над ухом в летнюю ночь. Звон нарастал, превращался в гул, гул — в вой, вой — в крик. Крик был нечеловеческим — древним, диким, полным боли и ярости. Скар зажал уши руками, но крик проходил сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, добираясь до самого мозга. Крик нёс в себе образы. Скар увидел их — не глазами, а чем-то другим, что жило глубоко внутри, в подкорке, в древнем рептильном мозге, который не знает слов, но помнит всё.

Пожар. Чёрный дым над реактором. Люди в защитных костюмах бегут по коридорам, падают, не встают — их тела скручивает судорога, рты открыты в беззвучном крике. Учёный с седой бородой стоит у пульта, пальцы на кнопках, глаза закрыты. Он шепчет: «Простите, я не знал. Я не знал, что оно станет живым». Рядом с ним — женщина, молодая, в белом халате, держит в руках артефакт — маленький, синий, пульсирующий. «Слеза». Часть «Сердца». Она смотрит на него и плачет. Кровь течёт из её носа, из ушей, из глаз — красные дорожки на белой коже, как трещины на мраморе. Но она не отпускает.

Крик стих так же внезапно, как и начался. Тишина навалилась на Скара — плотная, ватная, давящая, как одеяло, под которым невозможно дышать. В этой тишине он слышал биение собственного сердца. И ещё что-то. Второе сердце. Где-то там, в глубине арки, в золотой пульсации.

— Ты единственный, кто может меня активировать, — сказал голос. — Или уничтожить. Выбор за тобой.

— А если я не пойду?

— Ты пойдёшь, — голос стал тише, будто удалялся, уходил в глубину арки, в золотую слепящую пустоту. Но слова всё равно были чёткими, отчётливыми, каждое — как удар молотом по наковальне. — Потому что у тебя есть долг. Ты обещал Коляну найти «Сердце». А слово для тебя — закон. Ты пойдёшь, потому что Савча жив. Ты пойдёшь, потому что Чайка ждёт. Ты пойдёшь, потому что не умеешь сидеть на месте, когда кто-то нуждается в тебе. Даже если этот кто-то — уже мёртв.

— Колян мёртв, — сказал Скар. — Я видел, как его придавило обломками. Я слышал, как он кричал. Я не смог его вытащить.

— Он мёртв для мира, — ответил голос. — Но не для меня. Я помню его. Он был чистым. Как ты.

— А если я не захочу? — Скар почти выкрикнул это. Голос сорвался, стал хриплым, ломким, как у подростка на переходе, когда голосовые связки ещё не окрепли, а эмоции зашкаливают. Эхо ударило по стенам, заметалось, множась, истаяло в темноте.

Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, как свинцовая гиря, как рюкзак с артефактами, который он нёс на себе двадцать лет.

— Ты всегда хочешь того, что должен, — ответил голос. Спокойно. Равнодушно. Не осуждая. — Ты не знаешь других желаний. Ты никогда не позволял себе хотеть. Только — делать. Выполнять. Спасать. Ты думаешь, что это сила. Но это — слабость, Скар. Ты боишься мечтать. Боишься, что мечты не сбудутся. Что надежда обманет. Что любовь уйдёт. Поэтому ты заменил их долгом. Долг не обманывает. Долг всегда исполним. Всегда понятен. Всегда... безопасен.

Свет погас разом. Не как лампочка, перегоревшая, — с шипением, с хлопком, с запахом озона, ударившим в ноздри так резко, что защипало в носу. Скар остался в полной абсолютной давящей темноте. Только капли воды продолжали падать. Кап. Кап. Кап. Медленно, как капельница в больничной палате, как отсчёт времени до последнего вздоха. Он стоял в темноте, не двигаясь, не дыша. Ждал. Ничего не происходило. Тогда он открыл глаза.

Скар проснулся от того, что поезд дёрнулся, затормозил, и его тело по инерции прижало к холодной пластиковой стене купе. Голова стукнулась о перегородку — глухо, но ощутимо, с тем особенным звуком, когда кость встречается с пластиком, а мозг — с внутренней поверхностью черепа. В затылке отозвалась тупая пульсирующая боль — та самая, старая, от контузии, которая появлялась каждый раз, когда он резко менял положение тела. Скар замер на секунду, пережидая, пока боль утихнет. Сжал зубы — до скрежета, до боли в челюсти.

— Твою мать, — прошептал он, растирая затылок. — Твою мать.

Он сел. Свесил ноги с полки. Пальцы босых ног коснулись грязного пола — серого, в мелких соринках и чьих-то обгоревших спичках, с тёмными маслянистыми пятнами от пролитого чая. Пол был холодным, шершавым, с мелкими заусенцами, которые впивались в нежную кожу ступней. Щиколотки заныли — старые травмы, прыжки с парашютом на замёрзшую землю в Афгане, когда коленные суставы складывались не туда, куда надо, а боль не замечали из-за адреналина, из-за криков, из-за необходимости тащить раненого к вертолёту. Скар пошевелил левой ногой — хрустнуло. Правой — тоже. Потерпит. Всегда терпел.

Он вспомнил, как в Афгане они шли по горам, и его колено распухло до размеров футбольного мяча — неудачно прыгнул с камня на камень, связки растянул. Савча тогда сказал: «Скар, давай я понесу твой рюкзак». Скар отказался. Прошёл ещё десять километров. Ныл, хромал, матерился сквозь зубы, но не снял рюкзак. Не потому, что был сильным. Потому что привык нести. Привык, что никто не понесёт за него.

Над головой — потолок купе. Бледно-голубой, в мелких трещинах, с желтоватым пятном от старой протечки, которая тянулась от окна вдоль всей полки. Пятно было похоже на карту материка — с заливами, полуостровами, цепочками мелких островов. Скар смотрел на него и думал: «Если бы существовала карта моей жизни, она выглядела бы так же. Трещины, протечки, жёлтые пятна. И ни одного ровного чистого места».

Чистого места не было никогда. Детдом — трещина. Армия — протечка. Афган — жёлтое пятно. Чечня — ещё одно. Зона — сотни мелких чёрных точек, которые нельзя отмыть, нельзя закрасить, нельзя забыть.

Слева, за тонкой пластиковой перегородкой, храпел толстый мужик в тельняшке — размеренно, с присвистом, с влажным бульканьем на выдохе. Храп был низким, горловым, с долгими паузами на вдохе — казалось, мужик задыхается, не может вдохнуть и вот-вот умрёт. Но на очередном выдохе всё повторялось. Скар насчитал пять циклов, прежде чем перестал слушать. Он подумал: «Этот мужик не знает, что через десять часов мы будем в Зоне. Он не знает, что такое псевдопёс, аномалия «электра» или «карусель». Он едет по своим делам — в Москву, в Киев, домой, на работу. Его проблемы — это начальник, зарплата, простуда. А мои проблемы... мои проблемы умеют кусаться и стрелять».

Справа, на верхней полке, спала Чайка. Он посмотрел на неё. Лицом к стене, свернувшись клубком, поджав колени к животу — в той же позе, в которой только что лежал он сам. Волосы разметались по подушке — длинные, тёмные, с двумя седыми прядями на висках, которых раньше не было. Или были, просто он не замечал. Дышала ровно, глубоко — грудь поднималась и опускалась с мерным спокойным ритмом. Сон без сновидений, без кошмаров, без Зоны. Иногда Скар завидовал этой её способности — отключаться полностью, без остатка. Сам он спал как зверь: вполглаза, настороженно, готовый вскочить по первому шороху.

Скар задержал взгляд на её лице. Во сне оно казалось моложе — лет на двадцать, не больше. Исчезли жёсткие складки у рта, исчезла напряжённость в глазах, исчезла та настороженность, с которой она смотрела на мир днём. Губы чуть шевелились — будто она говорила с кем-то во сне. С братом, наверное. Или с собой. Или с теми, кого уже нет.

«Не уходи...», — прошептала она — или показалось. В темноте и тишине купе все звуки были обманчивы.

Скар вспомнил, как они встретились. Год назад. Красное. Заброшенная деревня. Он искал артефакт для Сидоровича — «кристалл», редкий, дорогой, который мог стоить до пяти тысяч долларов, если найти нужного покупателя. Она сидела в подвале разрушенного дома, сжимая в руках обрез, и смотрела на него пустыми потерянными глазами. Её брат пропал в Зоне три месяца назад. Она пришла искать его. Одна. Без карты, без детектора, без опыта. С одним обрезом — старым ИЖ-27, переделанным на скорую руку, — и надеждой. Скар тогда сказал: «Ты умрёшь здесь. Уходи». Она ответила: «Я не боюсь смерти». Скар сказал: «Ты должна бояться. Страх помогает выжить». Она не ответила. Просто пошла за ним. И идёт до сих пор.

Скар потянулся к груди. Пальцы нащупали холодный шершавый амулет — кусок арматуры, согнутый в кольцо и оплавленный в аномалии. Когда-то это был строительный материал — обычный, ничем не примечательный прут, каких тысячи лежат в руинах Зоны, проржавевших и никому не нужных. Аномалия «Электра» прошла через него, переплавила, перековала, превратила в нечто иное. Металл стал твёрже стали, легче алюминия и всегда был тёплым — на несколько градусов выше температуры тела, независимо от погоды. Чайка подарила амулет на прощание перед самым выходом из Москвы. Сказала: «Носи. Не снимай. Он спас меня однажды».