Евгений Поздеев – Зов Зоны: Цена Смерти (страница 8)

Он выпустил дым в потолок. Очки блеснули — Скар не видел его глаз, но знал, что они покраснели.

— Я после этого завязал с ходками, — продолжал Сидорович. — Открыл лавку. Стал торговать. Думал, что смогу забыть. Не смог.

— Ты скучаешь по нему? — спросила Чайка.

— Каждый день, — ответил Сидорович. — Но кто о нём вспомнит, кроме меня? Никто. В Зоне быстро забывают мёртвых. У них нет могил, нет памятников, нет имён. Только отпечатки в пепле.

— Не все, — сказал Скар.

— Ты — не все, — усмехнулся Сидорович. — Ты — другой. Садись, Скар. Не стой в дверях, как на параде. Закрой дверь, холод напускаешь. У меня и так дрова кончаются.

Скар сел на табуретку, не спросив разрешения. Табуретка жалобно скрипнула под его весом — старый рассохшийся стул, который помнил ещё первых сталкеров, ещё те времена, когда Кордон был просто полем с колючей проволокой, а не лагерем. Чайка осталась стоять у входа, прислонившись спиной к холодной железной стене. Обрез она положила на колени, руки — на ствол. Поза отдыха, но готовности. В любой момент вскинуть и стрелять.

— С деньгами? — спросил Сидорович, кивнув на рюкзак Скара.

— Не с деньгами, — ответил Скар. — С вопросами.

Сидорович усмехнулся — сухо, безрадостно.

— Вопросы денег стоят, Скар. Ты же знаешь. Я бизнесмен, а не благотворитель. У меня семью кормить не надо, но курить хочется каждый день. И печку топить надо. И патроны покупать. Всё это стоит денег.

Скар достал из кармана горсть артефактов-мелких. Три «плесени» — зелёные, липкие на вид, покрытые мелкими гноящимися пузырьками, которые лопались при прикосновении, оставляя на пальцах маслянистый след. Два «пальца» — чёрных, острых, похожих на когти огромной доисторической птицы, на зубы птеродактиля. Один разбитый «кристалл» — прозрачный, но в глубоких трещинах, тускло мерцающий, как старый хрусталь, который вот-вот рассыплется. Выложил на стол.

— За ответы, — сказал он.

Сидорович взял «кристалл», поднёс к глазам, покрутил, рассматривая трещины на свету, который пробивался через грязное окно. Артефакт замерцал — тускло, синим, ультрамариновым светом, красиво, холодно, смертельно. Потом положил обратно, брезгливо отодвинул «плесень» пальцем — они оставили на столе зелёные маслянистые разводы.

— «Плесень» брать не буду, — сказал он. — Некому продавать. Все, кто брал «плесень», или умерли, или ушли из Зоны. Бери «пальцы» и «кристалл». Задавай свои вопросы.

— Где «Сердце»? — спросил Скар. — Настоящее. Не то, что показывают новичкам на экскурсиях по подземельям. Не то, о котором рассказывают легенды у костра, перевирая детали и приукрашивая смерть. А то, которое создали учёные в тысяча девятьсот восемьдесят шестом. В лаборатории под четвёртым блоком.

Сидорович медленно затянулся, выпустил дым в потолок. Задержал дыхание на секунду, потом выдохнул. Очки блеснули.

— Зачем тебе? — спросил он.

— Колян мёртв, — сказал Скар. — Но долг остался. Я обещал ему «Сердце» — я найду.

— Колян мёртв, — повторил Сидорович. — Говорят, ты сам был в том бункере. Сам видел, как его обломками придавило. Как он кричал, звал на помощь. И ты ушёл.

Скар промолчал.

— Не помог.

— Не смог, — ответил Скар тихо. — Обломки весили тонны. Если бы я остался — мы бы умерли оба. Он — под бетоном. Я — рядом, бесполезный. Так бывает.

— А ты не хотел умирать, — сказал Сидорович.

— Я не хотел, чтобы Колян видел, как я умираю рядом с ним. — Скар поднял глаза. — Есть разница.

Сидорович смотрел на него долгим изучающим взглядом. В этом взгляде читалось всё: уважение, насмешка, сожаление, надежда. Всё то, что накапливается за двадцать лет знакомства — сделок, долгов, обещаний, которые Скар всегда выполнял. Потом вздохнул — тяжело, всей грудью, так, что затрещали рёбра.

— «Сердце» не убьёшь, — сказал он. — И не заберёшь. Оно само выбирает, когда проснуться, а когда спать. Сейчас оно спит — с тех пор, как твой приятель Коршун ввёл код самоуничтожения. Но не уничтожился — заснул. Как медведь в берлоге. До весны. Или до того, кто его разбудит.

— Где оно сейчас? — спросил Скар.

— В бункере. Под ЧАЭС. Там, где и было. — Сидорович развёл руками. — Но войти туда невозможно. «Монолит» обосновался в подземных этажах. Они охраняют «Сердце» как святыню. Как чашу Грааля. Как ковчег завета. И они убьют любого, кто попытается к нему приблизиться. Даже если этот любой — ты.

— Пастырь? — спросил Скар.

— Пастырь, — кивнул Сидорович. — Новый пророк. Фанатик. Верующий. Не то, что тот шарлатан, которого ты в прошлый раз вырубил прикладом. Тот хотя бы знал, что обманывает. Играл роль для денег и власти. А этот сам верит в то, что говорит. Такие самые опасные. Их нельзя переубедить, нельзя подкупить, нельзя запугать.

Скар наклонился вперёд, опираясь локтями о стол.

— Что ты знаешь о Коршуне?

Сидорович усмехнулся — криво, болезненно.

— Коршун — другое дело. Коршун хочет уничтожить Зону. Вместе с «Сердцем». Вместе со всеми, кто в ней находится. Сталкерами, мутантами, аномалиями. Ему всё равно. Он считает, что чистота требует жертв.

— Он псих?

— Он отец, — ответил Сидорович. — У него дочь умерла от лейкоза. Он собрал все деньги, которые смог найти, водил её по лучшим врачам, покупал самые дорогие лекарства, возил в Германию, в Израиль, в Америку. Ничего не помогло. Он винит в этом Зону. Думает, что если бы не радиация, не аномалии, не артефакты — дочь осталась бы жива. Может, он прав. Может, нет. Но он двадцать лет ждал этого момента. Он не остановится.

Скар встал. Поправил лямку рюкзака, подошёл к карте, висящей на стене. Старая, выцветшая, исчерканная красным и синим — маршруты, аномалии, схроны, места гибели групп. Красным — те, куда лучше не соваться. Синим — те, куда можно, но с осторожностью.

— Мне нужно снаряжение, — сказал он. — Детектор новый — «ВЕГА-6» или лучше. Патроны — пятьсот штук, 5.45, «Барнаул», заводские, не самокрутки. Аптечку — с тремя жгутами и кровоостанавливающей губкой, и промедол — четыре ампулы, не меньше. И карту — подробную, с отметками маршрутов «Монолита».

Сидорович не двигался.

— А деньги? — спросил он. — У тебя же ничего не осталось. Ты всё Савче отдал. И квартиру продал, и машину — старую «Ниву», которая ещё с Афгана была, и артефакты, которые копил годами. Сейчас ты банкрот, Скар. Гол как сокол. Как новорождённый.

— Заплачу, когда вернусь, — сказал Скар. — Артефактами. «Сердцем», если до него дотянусь.

— А если не вернёшься?

Скар посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым, стальным — таким, от которого новобранцы на плацу бледнели и опускали глаза, не выдерживая и секунды. Взглядом командира, который выводил людей из окружения, когда шансов не было, но они всё равно выходили.

— Тогда считай это благотворительностью, Сидорович, — сказал Скар. — Похоронишь меня по-человечески. С иконой, с отпеванием, если найдёшь попа в Зоне. Я не религиозный, но традиции надо уважать.

Сидорович долго молчал. Потом вздохнул, достал из-под стола потрёпанный кожаный портфель (кожа была старой, потрескавшейся, с облезшей краской) и начал выкладывать снаряжение на стол. Патроны — 5.45, «Барнаул», заводская упаковка, по двадцать штук в картонной коробке, перетянутой синей изолентой, чтобы не рассыпались. Детектор — «ВЕГА-6», новый, с цветным дисплеем и пятью режимами сканирования, в блистерной упаковке, которую ещё нужно вскрывать ножом. Аптечку — упакованную в герметичный пластиковый пакет, с тремя жгутами, четырьмя ампулами промедола (стеклянными, с тонкими шейками) и кровоостанавливающей губкой в вакуумной упаковке. Карту — новую, ламинированную, с отметками красным маркером, с координатами, с номерами квадратов, с пометками на полях, сделанными Сидоровичем.

— Забирай, — сказал он. — Даром. Потому что если ты не вернёшься — мне же хуже. У меня других должников таких надёжных нет. Только ты.

Скар упаковал всё в рюкзак — распределил по карманам, затянул лямки, подогнал ремни. Повернулся к выходу.

— Скар, — окликнул его Сидорович.

— Ммм?

— А если ты найдёшь «Сердце». Если оно проснётся. Что тогда?

Скар остановился. Не оборачиваясь. Рука на ржавой дверной ручке.

— Тогда я сделаю выбор, — сказал он. — Тот, который не сделал в прошлый раз.

Он вышел. Дверь хлопнула, звякнув проржавевшими петлями, и тишина в вагончике стала другой — не такой плотной, не такой давящей, как будто вместе со Скаром из комнаты вышел и часть той тяжести, которая висела в воздухе годами.

Чайка ждала у крыльца, прислонившись к перилам. Обрез она положила на колени, руки — на ствол. Но она была не одна.

Рядом с ней стоял человек.

Невысокий, сутулый, в длинном чёрном плаще, не похожем на обычную сталкерскую одежду — слишком тонкий, слишком старомодный, больше похожий на плащ священника или старого профессора. Лицо его было скрыто глубоким капюшоном, и только седая редкая борода выдавала возраст — давно за шестьдесят, а может, и за семьдесят. В руках он держал странный посох — длинный, чёрный, с набалдашником в виде волчьей головы, вырезанной из дерева или кости, с глазами из мелких красных камней, которые тускло мерцали в свете утра.

— Отойди от неё, — сказал Скар, снимая автомат с предохранителя.

— Не бойся, сынок, — ответил незнакомец. Голос его был низким, горловым, с лёгкой едва уловимой хрипотой — то ли от простуды, то ли от возраста. — Я не причиню ей вреда. Я пришёл к тебе.