Евгений Поздеев – Зов зоны: Дыханние тьмы (страница 4)

— Любой ценой? — переспросил Скар.

Он медленно, тщательно выбирал слова, будто патроны перед дальней дорогой. В Зоне слова — тоже оружие. Неправильное слово может убить быстрее пули.

— Даже если цена — жизнь сталкеров?

Ермаков молчал. Долго. Так долго, что в вагончике стало слышно, как потрескивает фитиль лампы, как кто-то сглатывает в углу, как скрипят половицы под ногами бойцов. Скар смотрел на Ермакова и видел не полковника, не командира, не героя войны. Он видел человека, который уже принял решение — и теперь ищет способ оправдать его перед собой.

— Даже если, — ответил Ермаков наконец.

Следом вошёл командир «Легиона» — молодой, рыжий, в лёгком бронежилете и с нашивкой анархии на рукаве. Его звали Ворон. Он был известен тем, что не боялся спорить с авангардовцами и иногда даже стрелял в них — но не насмерть, скорее для острастки. И ещё он был известен тем, что всегда улыбался. Даже когда всё шло к чёрту.

Сейчас он не улыбался.

За ним вошли трое бойцов — без брони, в лёгких камуфляжах, с короткоствольными автоматами. Они рассредоточились по вагончику, заняв позиции у окон. Ворон подошёл к столу, сел на свободную табуретку, положил руки на колени.

— Слышал, ты у «Сердца» был, — сказал Ворон, глядя на Скара. — Расскажешь потом? У костра?

В его голосе не было вызова. Было уважение. Скар кивнул.

— Если выживем.

Ворон усмехнулся — той особенной усмешкой человека, который слишком часто слышал слово «если».

— Выживем. Я — живучий.

Последним вошёл Пастырь.

Белый балахон, капюшон откинут, лицо открытое. Мужчина лет сорока, с седыми висками и внимательными, светлыми глазами — такими светлыми, что в них хотелось смотреть, хотя ты и знал, что ничего хорошего не увидишь. Ни оружия, ни брони. Только чётки на поясе — из маленьких чёрных шариков, похожих на застывшие капли смолы.

Он двигался тихо, почти бесшумно — что для человека в Зоне странно, потому что даже опытные сталкеры выдают себя шорохом или скрипом. Пастырь скользил над полом, как призрак. Как тень. Как сама смерть, которая пришла посмотреть, кто будет следующим.

В вагончике стало тихо. Даже бойцы «Авангарда» замерли. Скар заметил, как Ермаков положил руку на кобуру — не вынимая пистолет, но готовый. Как Ворон переглянулся со своими людьми. Как Чайка чуть сильнее сжала обрез.

Пастырь сел на свободную табуретку, сложил руки на коленях. Чётки тихо звякнули — звук показался неестественно громким в этой тишине.

— Мир вам, — сказал он.

Голос у него был тихим, спокойным, почти домашним. Таким голосом утешают плачущих детей. Или добивают раненых.

— Здесь никто никому не желает мира, — ответил Скар. — Зачем пришёл?

Пастырь посмотрел на него. Взгляд был долгим, изучающим — как у врача, который ставит диагноз. Скар выдержал его. Он привык к таким взглядам. Слишком много людей смотрели на него как на загадку, которую нужно разгадать.

— Я пришёл сказать правду, — ответил Пастырь. — Зона расширяется не из-за «Сердца». «Сердце» спит. Его сны — всего лишь эхо. Настоящая причина — глубже.

— Первоисточник? — спросила Чайка.

Пастырь посмотрел на неё. В его внимательных, светлых глазах мелькнуло удивление — первая эмоция за весь вечер.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Он приходил ко мне во сне, — ответила Чайка.

Она сказала это просто, как констатировала факт. Но Скар заметил, как побелели её пальцы на обрезе. Как чуть заметно дрогнул уголок губ. Как расширились зрачки — не от темноты, от страха.

Пастырь медленно кивнул. Свет лампы отразился от его лысеющей макушки.

— Тогда ты — та, кого он ищет. Та, кто может его остановить. Или разбудить навсегда.

— Остановить? — переспросил Скар.

Он подался вперёд, локтями упёрся в колени. Теперь его лицо было в трёх сантиметрах от лица Пастыря. Достаточно близко, чтобы увидеть каждую морщину, каждую пору, каждую капельку пота на лбу.

— Ты знаешь, как?

— Знаю, — ответил Пастырь. — Но цена высока. Очень высока. Не каждый готов заплатить.

— Называй цену, — сказал Скар.

Пастырь посмотрел на Чайку. Потом на Скара. Потом снова на Чайку. Взгляд его задержался на её лице чуть дольше, чем следовало — будто он что-то высчитывал, вычислял, взвешивал.

— Её жизнь. Или твоя. Первоисточнику нужна жертва. Тот, кто носил «Сердце». Тот, кто связан с ним кровью. Тот, кто готов отдать себя ради других.

— Это я, — сказал Скар.

— Нет, — сказала Чайка.

— Нет, — сказал Филин.

— Нет, — сказал Коршун.

Все обернулись.

Коршун вошёл в вагончик незаметно — Скар не услышал ни шагов, ни скрипа двери. Он просто появился из темноты, как призрак, как воспоминание, как боль, которая никогда не проходит. Стоял у двери, прислонившись к косяку, опираясь на трость.

Он изменился. За два месяца Коршун постарел на десять лет — седой, осунувшийся, с глубокими морщинами на лице, похожими на трещины в иссохшей земле. Глаза его были пустыми, как у человека, который потерял всё, что можно было потерять, и остался жив только потому, что забыл, как умирать. Левая рука слегка дрожала — нервное, неконтролируемое движение, которое он не мог скрыть.

— Я пойду, — сказал Коршун. — Не ты. Не она. Я.

— Почему? — спросил Скар.

— Потому что я — единственный, кто уже был там, — ответил Коршун.

Голос его был сухим, как пепел. Как земля в Зоне после пожара. Как кости, которые пролежали в земле тридцать лет.

— Я видел Первоисточник. Я говорил с ним. Он отказался взять меня. Сказал, что я — не тот, кто нужен.

— А кто нужен? — спросил Филин.

— Тот, кто связан с «Сердцем» кровью, — ответил Коршун. — Тот, кто нёс его в руках. Я не нёс. А Скар нёс. И Чайка — нет. Но она — сестра того, кто отдал жизнь за Зону.

Чайка побледнела. С лица отхлынула кровь, оставив кожу восковой, полупрозрачной, как бумага. Она смотрела на Коршуна, и в её глазах было что-то, чего Скар никогда не видел. Не страх. Не надежду. Отчаяние. Чистое, беспримесное отчаяние человека, который понял, что прошлое никогда не отпустит его.

— Моего брата?

— Он не умер в аномалии, — сказал Коршун. — Он вошёл в Первоисточник. Добровольно. Чтобы спасти тебя. Он говорил с тобой? Во сне?

Чайка кивнула. Кивок получился резким, почти судорожным — будто у неё свело шею.

— Тогда он ещё жив, — сказал Коршун. — Не как человек. Как голос. Как память. Как часть Зоны.

— Его можно вернуть? — спросила Чайка.

В голосе её прозвучало то, чего Скар не слышал никогда — надежда. Чистая, как слеза, и такая же хрупкая.

Коршун молчал. Долго. Так долго, что в вагончике кто-то закашлял, кто-то переступил с ноги на ногу, заскрипели половицы.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Но можно попробовать.

Совет длился три часа.

Спорили о маршруте, о снаряжении, о том, кому идти, а кому остаться. «Авангард» хотел послать свой отряд — два десятка бойцов в тяжёлой броне, с пулемётами и гранатомётами. «Легион» — свой, поменьше, но более мобильный. Пастырь предлагал объединиться. Сидор торговался — хотел получить долю артефактов в обмен на информацию, и торговался он так яростно, как будто от этого зависела его жизнь.

Скар слушал, но почти не участвовал. Он смотрел на карту Зоны, разложенную на столе, и видел не линии, не отметки, не маршруты. Он видел смерть. Свою. Чайки. Филина. Коршуна. Пастыря. Он видел, как они идут по коридорам, как темнота смыкается за их спинами, как золотой свет Первоисточника ослепляет их в последний момент. Он видел всё это так ясно, будто уже пережил. И знал, что не может ничего изменить.

Воздух в вагончике стал невыносимым. Скар несколько раз выходил на улицу — дышал морозным, колючим воздухом, смотрел на север, туда, где за горизонтом угадывалось свечение. Потом возвращался обратно, и споры начинались заново.

В итоге решили: идут только добровольцы. Скар, Чайка, Филин, Велес (когда вернётся), Коршун и Пастырь. Семь человек. Семь душ, которые могли не вернуться. «Авангард» и «Легион» обеспечивают прикрытие — но не спускаются вниз. У них другая задача: сдерживать Зону на поверхности, не давать мутантам и аномалиям отрезать группе путь к отступлению.