Евгений Поздеев – Зов зоны: Дыханние тьмы (страница 6)

— Сегодня — да. Завтра — посмотрим.

Он встал. Ворона перелетела на плечо, уцепилась когтями за плащ-палатку.

— Пошли.

Он повернулся и пошёл в лес — легко, почти бесшумно, хотя ему было далеко за шестьдесят. Следы его ног на снегу были едва заметны — как у призрака. Скар поправил лямку рюкзака, проверил автомат. Передёрнул затвор — металлический щелчок, привычный и успокаивающий.

Чайка встала рядом. Обрез висел на ремне — старый «ТОЗ», надёжный, как швейцарские часы. Филин — за ними, сжимая свой Калашников. Пастырь — впереди, белый балахон мелькал между деревьями, как призрак. Коршун — последним, хромая на левую ногу. Трость оставляла в снегу глубокие ямки.

Скар посмотрел на север. Там, за горизонтом, пульсировал свет — слабый, едва заметный, но живой. Он звал. Он обещал. Он угрожал.

— Пошли, — сказал Скар.

Они шагнули в Зону. Лес сомкнулся за их спинами, как дверь, которую никто не собирался открывать.

Глава 2. Зов

Сны Чайки стали чаще. Раньше они приходили раз в неделю — образы брата, залитого кровью, голоса, зовущие из темноты, ощущение падения в бесконечный колодец, где нет дна, нет стен, нет даже времени — только пустота, которая сжимает грудную клетку, не давая вздохнуть. Теперь — каждую ночь. И не только ночью. Иногда днём, когда она сидела у костра или чистила оружие, реальность вдруг становилась зыбкой, как кисель, и перед глазами всплывали картины — чёрный зал, пульсирующая масса, голос, который называл её по имени.

И тогда она замирала с щёткой в руке, глядя в одну точку, и Филин окликал её два или три раза, прежде чем она приходила в себя.

«Чайка... Чайка... приходи... мы ждём...»

Она не рассказывала Скару. Боялась, что он запретит ей идти дальше. Боялась, что он будет прав.

Первый день пути выдался тяжёлым. Снег, который на Кордоне был просто глубоким, здесь, в глубине Зоны, превратился в смертельную ловушку. Под белой, обманчиво-чистой поверхностью скрывались аномалии — старые, забытые, никем не отмеченные на картах. Скар вёл группу, обходя их за версту, но даже он иногда останавливался, прислушиваясь к покалыванию в затылке, к металлическому привкусу во рту, к тому, как волоски на руках вставали дыбом.

Лес был мёртвым. Не в том смысле, что деревья не росли — росли, но какие-то неправильные, больные. Стволы сосен были покрыты чёрными маслянистыми наплывами, похожими на застывшую смолу, но смола пахла не хвоей — горелой проводкой и кровью. Ветки берёз свисали вниз, как плети, касаясь земли, хотя ветра не было. Птицы не пели. Звери не шуршали. Только иногда вдалеке раздавался звук, похожий на человеческий крик, — и тогда все замирали, сжимая оружие, но крик не повторялся.

Чайка шла второй, за Скаром. Ей нравилось это место — за его спиной, в трёх шагах, где она могла видеть его широкие плечи, его осторожные движения, его автомат, который он держал наготове, несмотря на кажущуюся тишину. Она знала: если кто-то выживет в этом аду, то это будет он. И она будет рядом.

— Ты плохо спишь, — сказал Филин на второй день пути, когда они остановились на привал у старого, полуразрушенного моста через замёрзшую реку.

Мост был старым, ещё советским, с проржавевшими перилами и досками настила, которые проваливались под ногами. Под ним — чёрная, застывшая гладь льда. Лёд был неровным, пузырчатым, как будто снизу кто-то дышал. Или что-то. Снег здесь был глубже, чем в других местах — намело сугробы выше человеческого роста. Ветер надувал их в форме волн, застывших посреди леса. Скар отправил Чайку и Филина собирать дрова, сам остался у костра, проверял карту и сверялся с компасом.

Чайка сидела на корточках у кучи хвороста, перебирала ветки, откладывая сухие в сторону. Руки замёрзли, даже через перчатки. Ветки были хрупкими, ломкими, как старые кости. Она старалась не думать о том, чьими могли быть эти кости.

— Не твоё дело, — ответила Чайка, не поднимая головы.

Голос прозвучал резче, чем она хотела. Но она не извинилась. В Зоне извинения не имеют цены. Имеет цену только правда. А правда была в том, что она боялась. Не Первоисточника — себя. Себя в том чёрном зале, с протянутой к пульсирующей массе рукой. Себя, готовой отдать всё ради призрака.

— Твоё дело — моё, — ответил Филин.

Он присел рядом, положил обрез на колени. Дуло смотрело в сторону леса — туда, где между стволами угадывалось движение. Или не угадывалось. Филин научился видеть то, чего нет — это было и его силой, и его проклятием.

— Мы в одной группе. Если ты начнёшь глючить в самый неподходящий момент, я должен знать.

Чайка подняла голову. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

Филин за два месяца изменился. Исчезла юношеская угловатость, движения стали плавнее, увереннее. Исчезла та детская наивность, с которой он смотрел на мир в их первую встречу. Теперь в его глазах была осторожность. Как у зверя, который слишком часто попадал в капканы и научился их обходить. И усталость — не физическая, душевная. Та, которая приходит после того, как увидишь, на что способны люди, когда заходит речь о выживании.

— Что с тобой случилось, пока нас не было? — спросила Чайка. — Ты стал другим.

Она не спрашивала из праздного любопытства. Она спрашивала, потому что в Зоне люди меняются быстро, и если ты не замечаешь этих изменений, однажды они убьют тебя.

Филин пожал плечами. Молодые, но уже тяжёлые плечи.

— Сидор учил. Торговаться, следить за людьми, не доверять первому встречному.

— И ты научился?

— Научился, — ответил Филин. — Но не всему. Ещё учусь.

Чайка усмехнулась. Коротко, безрадостно.

— Все мы ещё учимся.

Она взяла охапку дров, встала. Ветки хрустнули в охапке. Филин — следом.

— Так что со снами? — не отставал он.

Чайка остановилась. Посмотрела в сторону леса — туда, где за деревьями угадывался силуэт разрушенной водонапорной башни. Башня торчала над кронами, как сломанный палец. На её верхушке, в гнезде из ржавых прутьев арматуры, сидела ворона. Та самая? Чайка не была уверена.

— Он зовёт меня, — сказала она. — Первоисточник. Голосом брата.

Филин молчал. Он не спрашивал, кто такой Первоисточник. Он знал — из ночных кошмаров, которые тоже стали приходить чаще, из обрывков разговоров, которые он не должен был слышать, из той невыразимой тяжести, которая поселилась в груди после возвращения из первого похода.

— Ты знаешь, что это не он.

— Знаю. — Чайка пошла к костру. Снег скрипел под ботинками. — Но это не облегчает.

Велес сидел у костра, поглаживал ворону, которая дремала у него на колене.

Птица была старой — Скар заметил это по её глазам, мутным, с белой каймой вокруг зрачков. Но клюв был острым, когти — длинными. Она не выглядела безобидной. Никто в Зоне не выглядел безобидным, даже птицы. Особенно птицы.

Велес был загадкой, которую Скар так и не смог разгадать. Старик появился в Зоне задолго до аварии — или после, никто не знал точно. Он жил в лесу, питался тем, что давала Зона, говорил с воронами и, как поговаривали, видел будущее. Скар не верил в предсказания, но Велес никогда не ошибался. Ни разу за десять лет.

— Ты знал брата Чайки? — спросил Скар, когда девушки не было рядом.

Она ушла за хворостом, и Скар воспользовался моментом. Не из любопытства — из необходимости. В Зоне информация — это оружие. Иногда единственное.

Велес поднял голову. Глаза его были светлыми, почти прозрачными — как у человека, который слишком долго смотрел на снег. Или на что-то похуже.

— Знал, — ответил он. Голос его шуршал, как сухая трава под ногами. — Он был хорошим сталкером. Не лучшим, но хорошим. Он любил сестру. И он любил Зону.

— Почему он вошёл в Первоисточник?

— Чтобы спасти её, — ответил Велес. — Он думал, что она больна. Лучевая болезнь. Он ошибался. Но к тому времени, когда понял это, было поздно.

— Ты видел его?

— Видел. — Велес помолчал. Где-то в лесу треснула ветка — то ли зверь, то ли аномалия. — Он уходил в аномалию с улыбкой на лице. Не той, какой улыбаются перед смертью. Другой. Спокойной. Как будто он знал, что всё будет хорошо.

— И что? Было хорошо?

— Для него — да. Для неё — нет.

Ворона открыла глаза, каркнула — тихо, горлово, как старый прокуренный мужик. Карканье эхом разнеслось по лесу — не громко, но как-то слишком отчётливо, слишком целенаправленно. Будто птица говорила. Велес погладил её по голове.

— Она говорит, что вы должны вернуться, — сказал он. — Все.

— Твоя ворона? — удивился Скар.

— Моя ворона, — ответил Велес. — Она старше меня. И умнее. Я слушаюсь её.

Скар усмехнулся. Пламя костра отразилось от его скул, высветило морщины, которых раньше не было.

— Я слушаюсь только себя.

— Зря, — ответил Велес. — Себя слушаться опасно. Себя нельзя обмануть.

Ночью они разбили лагерь в старом заброшенном ангаре. Ангар стоял на краю поля, вросший в землю по самые окна. Раньше здесь, наверное, хранили технику — комбайны, тракторы, ту самую советскую мощь, которая должна была кормить страну. Теперь техника сгнила, увезли на металлолом или так и осталась ржаветь где-то в глубине Зоны. Крыша провалилась в нескольких местах, но стены держались — бетонные, толстые, с нанесённой поверх них мозаикой. На мозаике был изображён рабочий с молотом и колосья пшеницы — символ советского труда. Лозунг внизу почти стёрся, остались только обрывки: «...будет счастливым...»