Евгений Попов – Физрук по понятиям (страница 7)

Пацаны вздрогнули и попытались спрятать устройство за спинами.

— Ничего, Вениамин Львович, — залепетал самый мелкий. — Это… это просто вейп.

— Вейп? — я подошёл и вырвал штуку у него из рук. Повертел. Пластиковая коробочка с кнопкой и прозрачным окошком, внутри жидкость. — И что с ним делают?

— Парят, — прошептал второй.

— Парят? Как в бане? — я поднёс вейп ко рту, нажал кнопку и затянулся.

В горло ударило сладким химическим дымом. Я закашлялся, выпучив глаза. Изо рта повалил пар, как из пробитого радиатора автомобиля. Адская штука.

— Кха! Кха! Ну и дрянь! — я сплюнул в раковину. — Вы этим травитесь⁈ Совсем сдурели⁈

Пацаны вжали головы в плечи.

— Так… — я откашлялся. — Значит, правила новые. Увижу у кого эту хрень — отберу. Второй раз — родителей вызову. Третий — к директору пойдёте. Всё ясно?

— Да, Вениамин Львович…

— А теперь бегом в класс. И чтоб я больше не видел.

Пацанов как ветром сдуло. Я остался один. Посмотрел на вейп в руке. «Ну и дрянь, — повторил я. — Раньше курили „Приму“ и „Беломор“, и то здоровее были, хотя пацанами мы в баскетбол гоняли, не до сигарет нам было. А это — химия сплошная». Я положил вейп на пол, наступил ногой и с хрустом раздавил. Остатки выкинул в мусорное ведро.

Уроки прошли как в тумане. Я больше не орал, не гонял никого. Просто давал задания, смотрел, как они бегают, прыгают, кидают мяч. Савельев старался, выслуживался. Кузнецов больше не пил из банки. Девчонки хихикали, но уже не так нагло. Я машинально поправлял технику, показывал упражнения, а сам думал. Думал о Лёхе. О его сыне. О наркоте в парке. О своём прошлом.

После уроков я заперся в тренерской, сел на стул и закрыл глаза. В голове снова всплыло воспоминание. То самое, которое я гнал от себя всё утро.

…Больничная палата школы Олимпийского резерва в Мытищах. Узкая комната на двоих, но вторая койка сейчас пустует. За окном — серое октябрьское небо, моросящий дождь, голые ветки тополей. Я сидел на кровати, вытянув загипсованную ногу, и смотрел в стену. Белая краска, пятно сырости у потолка. Я выучил эту стену наизусть за последние две недели.

Колено распухло, как перезрелая дыня. Порваны крестообразные связки. Врач, пожилой усталый мужик с прокуренными пальцами, сказал без лишних виляний: «Спорт высоких достижений для тебя закрыт, парень. Может, через год-два сможешь бегать, прыгать, но на прежний уровень не вернёшься. Такие травмы не проходят бесследно. Ищи другую профессию». Я слушал его и не слышал. Я всё ещё не верил. Меня должны были позвать в ЦСКА. В сборную. А теперь — «ищи другую профессию».

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не плакать. Нельзя. Мужики не плачут. Я смотрел в стену и думал о том, что завтра нужно освободить комнату в общежитии. Квартиры у меня нет. Родителей нет — мать умерла, когда было двенадцать. Отец, вечно пьяный слесарь, исчез где-то на Севере, и с тех пор ни слуху ни духу. Я вырос в интернате, в школе-интернате спортивного профиля, на всём готовом. А теперь я — инвалид, никому не нужный, без жилья, без денег, без будущего. Только костыли в углу и гипс на ноге.

Дверь скрипнула. Я не обернулся — не хотел никого видеть. Думал, санитарка пришла с уколом или уборщица. Но шаги были другие — уверенные, знакомые.

— Здорово, братан.

Я повернул голову. В дверях стоял Лёха. В спортивном костюме «ЦСКА», с сумкой через плечо, взъерошенный, запыхавшийся, словно бежал от самой Москвы. За его спиной маячила тётя Валя, его мать — невысокая, полная, с добрым морщинистым лицом. В руках у неё был пакет с апельсинами и какой-то свёрток.

— Ты чего здесь? — мой голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривал несколько дней. — Ты же должен быть на базе ЦСКА. Тебя ж взяли. Тренировки, сборы, всё такое.

Лёха хмыкнул, бросил сумку на пол, подошёл и сел на край моей кровати. Посмотрел на мой гипс, на костыли, потом мне в глаза.

— Да пошли они, — сказал он тихо, но с такой злостью, что я вздрогнул. — Пошли они все, Серёга. ЦСКА, сборная, тренеры эти… Знаешь, что мне их главный сказал, когда узнал, что я к тебе еду? «Выбирай, Косарев: или команда, или твой дружок-инвалид». Я выбрал.

Я смотрел на него и не верил. Он отказался от ЦСКА. От сборной. От всего, к чему мы вместе шли. От карьеры, о которой мечтал с детства. Ради меня. Ради друга, который теперь даже на костылях еле ходит.

— Дурак ты, Косой, — сказал я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Полный дурак. Тебя же в сборную звали. Ты же мог…

— Заткнись, — перебил он. — Без тебя никуда, братан. Мы команда, забыл? Ты и я. Как в том матче со Спартаком. Ты меня нашёл в углу, я забил. Вот и сейчас: ты упал — я тебя подниму. Прорвёмся. Придумаем, как подняться.

Тётя Валя подошла, поставила апельсины на тумбочку, погладила меня по голове, как маленького.

— Не плачь, Серёженька, — сказала она тихо. — Всё образуется. Лёшка у меня упрямый, если что решил — не отступится. Я вам комнату сняла в Южном. У тётки одной, она сдаёт дёшево. Поживёте пока. А там видно будет. Не бросать же тебя одного.

Я не плакал. Не умел. Но в тот момент, глядя на Лёху, на его наглую, упрямую морду, на тётю Валю с её апельсинами, я почувствовал, как внутри что-то ломается — не связки, не кости, а та стена, которую я выстроил вокруг себя после смерти матери. Я не верил, что кто-то может быть рядом просто так, без выгоды. А Лёха доказал обратное.

— Спасибо, — выдавил я. — Тёть Валь, Лёха… Я…

— Не за что, — Лёха хлопнул меня по плечу. — Времена начинаются сейчас такие — суровые. Но мы справимся. Вместе…

Я открыл глаза. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на свои тонкие, бледные руки. Руки Вениамина.

— Нет, Серёга, — сказал я вслух. — Ты не случайно здесь. Ты должен помочь. Лёхиному сыну. Этой школе. Этим пацанам. И себе. Может, тогда и грехи замолишь. Больное сердце? Сердце — это мышца, будем тренировать ее, разрулим тут все вопросы…

Я встал, подошёл к окну. В парке, у старого дуба, снова мелькнула тёмная фигура.

«Ничего, — подумал я. — Разберёмся. Лёха бы так и сделал. И я сделаю».

За окном звенел звонок с последнего урока. День заканчивался. Мой второй день в новом мире. И я уже знал, зачем я здесь.

Глава 4

Утро пятницы началось для меня с войны. Но не с наркотой и не с бандитами, а с кофейным аппаратом в учительской. Я человек, переживший три покушения, две ходки в СИЗО и одну клиническую смерть, стоял перед черной пластиковой коробкой с сенсорным экраном и чувствовал себя полным идиотом.

— Вениамин Львович, вы будете наливать или медитируете? — раздался за спиной ехидный голос.

Я обернулся. Молодая девица лет двадцати пяти, в очках с толстой оправой и с идеально уложенными волосами. Англичанка. Вчера я её видел мельком в коридоре, но не запомнил имени. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением лёгкого презрения, какое обычно бывает у московских барышень при виде провинциального родственника.

— Медитирую, — буркнул я. — Наливаю. Кофе хочу. Чёрный. Без этих ваших… пенок.

Девица вздохнула, подошла и ткнула пальцем в экран.

— Вот. «Американо». Без сахара. Крепкий. Нажимайте сюда.

Я нажал. Машина зажужжала, зашипела и выплюнула в пластиковый стаканчик струю чёрной жидкости. Я взял стакан, понюхал. Пахло кофе. Ну, хоть что-то человеческое.

— Спасибо, — сказал я, делая глоток. И чуть не выплюнул. — Это что за бурда? Кислятина какая-то. В моё время кофе был горький, как жизнь, и чёрный, как дёготь. А это… компот из желудей.

— В какое время, вы вообще нормальный? Это арабика, Вениамин Львович, — снисходительно пояснила англичанка. — Сто процентов. Хороший кофе. Привыкайте.

— Арабика, — передразнил я. — У нас арабику только в валютных барах подавали. А простые люди наводили растворимый по пять ложек и были счастливы.

Девица фыркнула и отошла к своему столу. Я остался стоять с кислым кофе в руке, размышляя о том, как сильно изменился мир. Раньше кофе был просто кофе. Хлеб был просто хлебом. А теперь везде эти… арабики, латте, капучино. Слова-то какие, язык сломаешь.

В учительскую вплыла Тамара Петровна. Вид у неё был торжественный, как у ведущей на похоронах.

— Вениамин Львович! — провозгласила она. — Напоминаю, что сегодня у нас «День здоровья». Вы должны организовать для пятых-шестых классов «Весёлые старты». Надеюсь, вы подготовились?

Я отхлебнул кислого кофе и кивнул, хотя эту информацию слышал в первый раз.

— Подготовился, Тамара Петровна. Будет им веселье. По-настоящему.

Она подозрительно сощурилась, но ничего не сказала. Развернулась и ушла, цокая каблуками. Я допил кофе, смял стаканчик и отправился в спортзал.

В спортзале уже толпилась ребятня. Пятые и шестые классы, человек сорок мелких, галдящих, бестолковых. Они носились по залу, кидались мячами, визжали и вообще вели себя так, будто их выпустили из клетки. Так же в сторонке мялся мой 9Б. Я встал в центре и рявкнул:

— Смир-р-рно!

Гвалт стих. Сорок пар глаз уставились на меня с испугом и любопытством. Я прошёлся вдоль строя. Дети замерли, боясь пошевелиться.