Евгений Попов – Физрук по понятиям (страница 9)

— Баскетбол, — Косарев усмехнулся. — Мать говорила, отец бредил баскетболом. Хотел в ЦСКА, но что-то не сложилось. Из-за травмы какого-то друга. Вы не знаете подробностей?

Я стиснул зубы. Знал. Ещё как знал. Это была моя травма. Моё порванное колено. Из-за меня Лёха отказался от ЦСКА. Но как рассказать об этом, не выдав себя?

— Знаю, — медленно сказал я. — У друга его, Сергея, связки порвались. На тренировке. Карьера накрылась. И Лёха… то есть Алексей Викторович, отказался от места в ЦСКА. Сказал: «Без него никуда». Такой он был человек. За друга — в огонь и в воду.

Косарев молчал. Я видел, как у него дрогнули желваки.

— Я всегда хотел знать, каким он был, — сказал он наконец. — Мать только ругала его. А мне… мне хотелось верить, что он был не просто бандитом. Что в нём было что-то хорошее. И вот вы подтверждаете.

— Хорошего было много, — тихо сказал я. — Он был настоящим мужиком. Дерзким, но справедливым. По понятиям жил. Не по воровским, а по человеческим. И наркоту ненавидел лютой ненавистью.

Косарев вздохнул и бросил окурок в урну.

— У нас в школе, Вениамин Львович, большая проблема с этой дрянью. Я по вечерам хожу, караулю у парка. Один раз поймал малолетку, сдал полиции — отпустили через день. Говорят, крыша у них.

Я оживился.

— Крыша? Ну, это мы ещё посмотрим, чья крыша крепче. Слышь, Сергей Алексеич, давай сегодня вместе прошвырнёмся по парку. Покажешь мне точки. Заодно побазарим.

Косарев удивлённо поднял бровь.

— Вы хотите помочь? Но это опасно. Вы же учитель, у вас сердце больное…

— Сердце у меня то, что надо, — отрезал я. — Не в сердце дело. Я этих тварей по запаху чую. Так что давай, в десять вечера у старого дуба. Только оденься попроще, как местный алкаш. И телефон оставь — светится на хрен.

Косарев смотрел на меня с сомнением, но в глазах уже горел огонёк. Лёхин огонёк.

— Хорошо, — сказал он. — В десять у дуба.

В десять вечера я уже стоял в тени старого дуба, в тёмной куртке Вениамина и старых кроссовках. Луна едва пробивалась сквозь облака, в парке было темно и тихо. Только ветер шумел в кронах да где-то вдалеке лаяла собака.

Из-за деревьев бесшумно вышел Косарев. В тёмной ветровке, без телефона, как я и велел. Я одобрительно кивнул.

— Молодец. Тихо ходишь. Где научился?

— В армии научили, — коротко ответил он. — Что дальше?

— Дальше слушай меня, — я перешёл на шёпот. — Не кури — запах слышно за версту. Не свети фонарём. Ходи тихо, как кошка. Смотри под ноги — ветки, листья, не шурши. И главное — если увидим кого, не дёргайся. Жди команды.

Косарев кивнул. Мы двинулись вглубь парка.

Парк был старым, заросшим, но аллеи ещё угадывались. Мы шли вдоль ряда дубов, и я то и дело замечал места, где земля была рыхлой, словно её недавно копали.

— Здесь, — шептал Косарев, показывая на корни. — И здесь. И вон там, у клёна. Постоянные точки.

Я наклонялся, осматривал. Да, копали. И не раз. Земля утоптана по бокам, в центре — ямка, прикрытая листьями. Классический тайник для закладки.

Мы дошли до дальнего конца парка, где росли старые лиственницы. И тут я услышал шорох. Замер, поднял руку. Косарев застыл.

Из-за деревьев, метрах в двадцати от нас, появилась фигура. Подросток лет шестнадцати, в тёмной толстовке с капюшоном. Он нервно озирался, потом присел у корней лиственницы и начал копать.

Я хотел рвануть сразу, но Косарев тронул меня за плечо:

— Подождём. Может, ещё кто подойдёт.

Я скрипнул зубами, но остался на месте. Подросток тем временем вытащил из земли маленький свёрток, сунул в карман и уже собирался уходить, как вдруг поднял голову и посмотрел в нашу сторону. Видимо, заметил движение или услышал шорох. Он замер на секунду, а потом бросился бежать.

— Стой! — рявкнул я, срываясь с места.

Тело Вениамина опять подводило. Но я бежал, задыхаясь, спотыкаясь о корни, и не сбавлял темпа. Подросток ловко петлял между деревьями, явно зная здесь каждый куст. Я почти нагнал его у забора, но он юркнул в дыру между прутьями и исчез в темноте.

Я упёрся руками в колени, хватая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное. Подошёл Косарев, тоже запыхавшийся.

— Ушёл, — выдохнул я. — Чёрт. Шустрый, зараза.

— Я его запомнил, — сказал Косарев. — Кажется, из соседнего ПТУ. Завтра пробью.

Я выпрямился, отдышался.

— Ладно. Пойдём глянем, что он там копал.

Мы вернулись к лиственнице. В корнях, под слоем прелых листьев, я нашёл ещё один свёрток — видимо, он не успел забрать. Маленький полиэтиленовый пакетик с белым порошком. Я поднёс его к свету луны и заметил на уголке едва видимый логотип — три точки, расположенные треугольником.

Я замер. Этот знак я где-то видел. Давно. Очень давно. В девяностых? Или уже здесь?

— Что это? — спросил Косарев, заглядывая через плечо.

— Логотип, — медленно сказал я. — Три точки треугольником. Где-то я его уже встречал. Надо вспомнить.

Косарев взял пакетик, повертел в руках.

— Может, в полицию?

— Погоди, — я покачал головой. — Сначала сами разберёмся. Я этих тварей по запаху чую. Они тут не просто так шастают. Это сеть. И мы её порвём. Но сначала надо понять, что за знак.

Косарев посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вениамин Львович, вы странный человек. Но я вам почему-то верю. Завтра я пробью этого парня из ПТУ. И будем думать дальше.

— Добро, — кивнул я. — А сейчас по домам. Завтра тяжёлый день.

Мы разошлись. Я шёл по пустым улицам ночного города и крутил в голове увиденный знак. Три точки треугольником. Где? Где я его видел? В памяти всплывали обрывки: девяностые, какой-то подвал, разговор о партии товара… Нет, не складывалось. Надо выспаться. Утро вечера мудренее.

Дома я принял душ, перекусил и сел на диван. В руке — телефон Вениамина. Я уже немного освоился с этой штукой: тыкать в экран, листать, даже писать кое-как научился. Открыл родительский чат 9 «Б».

Там кипели страсти. Мамаша Савельева строчила гневные сообщения: «Мой ребёнок пришёл с физкультуры грязный и уставший! Что за издевательства над детьми⁈ Вениамин Львович, вы вообще в своём уме⁈»

Я хмыкнул и, тщательно выискивая буквы на экране, набрал ответ:

«Уважаемая. Ваш ребёнок бегал и прыгал. Это называется физкультура. В следующий раз буду выдавать халаты и тапочки. С уважением, В. Л.»

Отправил. Чат взорвался смайликами и комментариями. Кто-то поддержал, кто-то возмутился. Я отложил телефон и уставился в потолок.

Перед глазами встало лицо Косарева. Лёхин сын. Его упрямый взгляд, его желание бороться с наркотой в одиночку.

Я встал, сделал несколько отжиманий от пола. Мышцы ныли, но приятно. Тело Вениамина потихоньку начинало слушаться. Ещё пара месяцев — и я из этого доходяги сделаю если не атлета, то хотя бы крепкого мужика.

Потом лёг, закрыл глаза. И мне приснился баскетбольный матч. Я и Лёха играли против теней. Тени были быстрые, злые, но мы держались. Лёха, как всегда, страховал меня сзади, подбирал мячи, отдавал пасы. И улыбался своей наглой, белозубой улыбкой.

— Давай, братан, — говорил он. — Ты справишься. Я в тебя верю.

Я проснулся в пять тридцать. Как обычно без будильника. Сел на кровати и долго смотрел в стену. Лёха.

— Я справлюсь, — сказал я вслух. — Обещаю.

p.s. от Автора. Продолжение каждый день в 21.00–22.00 Мск!

Глава 5

Проснулся я с трудом. Не так, как обычно — бодрый, готовый рвать и метать. Нет. Сегодня тело Вениамина взбунтовалось. Оно ныло, требовало покоя, подушку под голову и, кажется, сто грамм чего-нибудь горячительного. Я лежал, уставившись в потолок, и впервые за эти дни почувствовал не просто чужое тело, а его волю. Сопротивление. Настоящее, физическое, как будто внутри сидел второй пассажир и орал: «Отвали, мужик, суббота же! Дай поспать!»

— Заткнись, Веня, — прохрипел я вслух. — Мы с тобой не на курорте. Вставай, падла.

Тело не слушалось. Я свесил ноги с дивана, и колени отозвались тупой болью. Вчерашняя пробежка и «Весёлые старты»… Всё это накопилось в мышцах и теперь требовало расплаты. Я сидел, сгорбившись, и чувствовал, как где-то в глубине сознания Веня ноет: «Ну пожалуйста, давай ещё часик. И пивка. У меня в холодильнике где-то было… Сегодня же суббота, а в школе пятидневка…»

— Нет у тебя пивка, — отрезал я. — Я проверял. Вставай, кому говорю.

Заставил тело подняться. Пошёл в ванную, умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Ничего нового. Из отражения на меня все так же глядел бледный, помятый мужик с красными глазами и трёхдневной щетиной.