Евгений Попов – Физрук по понятиям (страница 8)

— Значит, так, пацаны и девчонки, — начал я. — Сегодня у нас «Весёлые старты». Это такая игра, где вы бегаете, прыгаете и вообще показываете, чего стоите. Делимся на две команды. Капитанами будут… — я пробежал глазами по лицам. — Савельев! Ты за старшего в первой команде. А во второй… Громов! Выходи.

Савельев, тот самый наглый кабан, которого я гонял в первый день, вышел вперёд с гордым видом. А вот Громов, щуплый пацан с вечно недовольным лицом и телефоном в руке, даже не пошевелился. Он стоял, уткнувшись в экран, и делал вид, что меня не слышит.

Я подошёл к нему. Остановился в полуметре.

— Слышь, мелкий, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только он. — Тебя капитаном назначили. Это честь. А ты в свою коробку пялишься. Не уважаешь, значит?

Громов поднял глаза. В них плескалась смесь наглости и страха.

— Я не хочу быть капитаном, — буркнул он. — Это тупо.

— Тупо? — я усмехнулся. — А в телефоне сидеть не тупо? Ладно. Тогда у меня к тебе другое предложение. Ты сейчас берёшь мяч и бежишь эстафету. Первым. И если пробежишь плохо, я тебе такой «весёлый старт» устрою — до выпускного заикаться будешь. Понял?

Громов сглотнул. Телефон исчез в кармане.

— Понял, — пробормотал он.

— Вот и молодец. Встал в строй.

Я развернулся к остальным.

— Значит, так, мелкота, — я обвёл зал взглядом, уперев руки в бока. — Ща объясню правила, слушайте сюда и не переспрашивайте. Значит, бежите до той скамейки, махом через неё — как через забор от ментов, только ноги не ломайте. Потом ныряете под этого «козла» — как под шконку. Дальше хватаете мяч и кидаете в кольцо. Попал — красава, бежишь обратно, отдаёшь палочку этому… следующему. Не попал — кидаешь ещё, пока не залетит. Поняли, нет? Кто первый закончит, тот и выиграл. Вопросы? Вот и ладно. Савельев, строй своих. Остальные — не стоять столбом, работать! Живо!

Лес рук. Я ткнул пальцем в одну девчонку.

— А что такое «палочку»? У нас палочки нет.

— Палочку дам, — я показал обломок лыжной палки. — Вот. Бежать с ней. Уронишь — поднимаешь и бежишь дальше. Ясно?

Девчонка кивнула. Я хлопнул в ладоши.

— Всё. По местам. Савельев, строй своих. Громов, ты где? Живо!

Началась гонка. Команды орали, подбадривали. Худенький мальчик из команды Савельева, фамилию я не запомнил, споткнулся на ровном месте и рухнул на пол. Колено разбито в кровь. Он заревел, зажимая рану ладошкой. Дети замерли.

Я подошёл, присел рядом. Осмотрел колено — ничего страшного, ссадина глубокая, но кость цела.

— Терпи, казак, — сказал я, доставая из кармана чистый носовой платок (привычка из прошлой жизни, всегда носил с собой). — До свадьбы заживёт. Я в твои годы с переломом играл, и ничего, вырос.

Я ловко перевязал колено, затянул узел. Пацан перестал реветь и смотрел на меня с изумлением.

— Всё, свободен. В следующий раз под ноги смотри. Бегать надо уметь не только быстро, но и аккуратно.

Он кивнул, встал и, прихрамывая, пошёл к скамейке. Я выпрямился и обвёл взглядом зал. Дети смотрели на меня с уважением. Даже Громов.

— Чего встали? — рявкнул я. — Эстафета продолжается! Живо!

И они снова побежали…

После Весёлых стартов я, мокрый как мышь (тело Вениамина по-прежнему было ни к чёрту), поплёлся в столовую. Жрать хотелось зверски. В моё время в школьных столовках кормили просто: гречка с котлетой, компот из сухофруктов, булочка с маком. Всё. Никаких изысков. Но сытно и честно.

Я встал в очередь, взял поднос и уставился на раздачу. То, что я увидел, повергло меня в ступор. На витрине лежали какие-то скрученные трубочки с начинкой, рядом — булки с котлетами, но котлеты были не из мяса, а из чего-то непонятного, похожего на прессованную бумагу. И напитки — в пластиковых стаканах, разноцветные, с трубочками.

— Чего желаете? — спросила повариха, тётка с уставшим лицом.

— А где… гречка? — спросил я.

— Гречки нет, — ответила она, не моргнув глазом. — Пицца-роллы, бургеры с индейкой, смузи.

— Смузи? — я чуть не поперхнулся. — Это что за зверь?

— Фруктовый коктейль, — пояснила повариха. — Полезный. Берите, не пожалеете.

Я взял подозрительную трубочку, булку с бумажной котлетой и стакан с зелёной жижей. Сел за свободный стол. Откусил трубочку — тесто, внутри что-то вроде сыра с помидором. Сойдёт. Бургер — резина резиной, но жрать можно. А вот «смузи»… Я сделал глоток и сморщился. Трава травой. Сладкая, но трава.

— Ну и баланда, — пробормотал я. — В наше время гречка с котлетой была, и все сытые ходили. А это… фуфло какое-то.

За соседний стол плюхнулся Савельев с двумя дружками. Увидел меня, заулыбался.

— Вениамин Львович! Можно к вам?

— Садись, — кивнул я. — Чего хотел?

Они расселись, разложили свои подносы. Савельев взял такой же бургер, откусил и, жуя, спросил:

— А вы правда в девяностые жили? Вы все время повторяете — вот у нас в 90-х….

Я замер с булкой в руке. Вот так вопрос. В лоб. Я, конечно, жил в девяностые. Только не так, как они думают. Но рассказывать правду нельзя.

— Жил, — осторожно сказал я. — Точнее, дядя мой жил. Много рассказывал.

— А как тогда было? — подал голос второй пацан. — Ну, без интернета, без телефонов. Скучно, наверное?

Я усмехнулся.

— Скучно? Не, пацаны. Скучно не было. Мы во дворах целыми днями пропадали. В футбол гоняли, в хоккей зимой. Стенка на стенку дрались — улица на улицу. До первой крови, без злобы. Кто проиграл — тот уважал победителя. А не то что сейчас — сидите в своих коробочках, друг друга травите в этих… коментах.

Савельев слушал, раскрыв рот.

— А правда, что тогда бандиты были? Ну, в малиновых пиджаках?

Я хмыкнул. Малиновый пиджак. Мой пиджак. В котором меня и положили в девяносто четвёртом.

— Были, — сказал я. — Но среди них разные люди попадались. Кто-то беспредельничал, а кто-то по понятиям жил. Слабых не трогал, за своих стоял. Время было такое — суровое. Выживали как могли.

— А вы… то есть ваш дядя, — осторожно спросил Савельев, — он с бандитами знался?

Я посмотрел ему в глаза. Пацан не юлил, не подкалывал. Ему правда было интересно.

— Знал, — ответил я. — И бандитов, и спортсменов, и простых работяг. И знаешь, что я тебе скажу? Хорошим человеком можно быть в любое время. И плохим тоже. Время не оправдание. Важно, что у тебя внутри.

Савельев задумался. Его дружки притихли. Я откусил ещё кусок бургера и запил зелёной жижей.

В столовую вошёл директор. Сергей Алексеевич Косарев. Он обвёл зал взглядом, нашёл меня и едва заметно кивнул. Я понял: вечером будет разговор.

После уроков я не стал задерживаться. Солнце клонилось к закату, в парке шумели деревья. Я стоял и думал о том, что рассказал пацанам в столовой. О времени, которое не оправдание. О том, что внутри.

— Вениамин Львович.

Я обернулся. Директор стоял в дверях, без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами.

— Сергей Алексеич, — кивнул я.

— Прогуляемся? — он кивнул в сторону парка. — Погода хорошая.

Мы пошли по аллее. Молча. Потом он остановился у старой липы, достал сигареты, закурил. Я встал рядом.

— Вениамин Львович, — начал он, глядя в сторону. — Я вчера долго думал о том, что вы рассказали про моего отца. И про вашего дядю. Вы много знаете. Больше, чем моя мать рассказывала. Она всегда говорила, что отец был бандитом и убийцей. А вы говорите — справедливым.

Я затянулся, выпустил дым в небо.

— Время было такое, Сергей Алексеич. Люди выживали как могли. Твой батя… он не был святым. Но он никогда не трогал простых людей. И наркоту ненавидел. У него принцип был: пацаны должны в зале расти, а не в подвале с иглой. Я… дядя рассказывал.

Косарев посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ваш дядя… он, наверное, был близок с моим отцом. Раз так много знает.

— Ближе не бывает, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Они как братья были. Вместе в баскетбол играли, вместе потом… дела делали.