Евгений Попов – Физрук по понятиям (страница 6)
Пока я шёл, несколько раз мне навстречу попадались люди с собаками. Собаки были мелкие, какие-то игрушечные, в попонках и даже в ботинках. Совсем с ума посходили. Собаку в ботинки обувать. Она ж животное, ей босиком бегать положено.
Я подползал к школе уже еле живой, мечтая только о том, чтобы сесть и не двигаться. Но в парке началась какая-то движуха, у самых деревьев. Темная фигура копалась в корнях старого дуба. Я прищурился. Мужик в черной куртке, с рюкзаком. Оглядывается по сторонам, явно нервничает. Что-то закапывает или, наоборот, выкапывает.
Я хотел было окликнуть, но вспомнил про вчерашний конфуз с терминалом. «Ай, мало ли что тут в 2026 году делают, — подумал я. — Может, эколог какой. Опять как дурак выглядеть буду». Я махнул рукой и, тяжело дыша, поднялся на крыльцо школы.
Внутри было пусто и тихо. Педагоги ещё не пришли, дети тоже. Только на входе, в стеклянной будке, сидел охранник — мужик лет пятидесяти, с усталым лицом и животом-арбузом. Он увидел меня, расплылся в улыбке и поманил пальцем.
— Венёк! Заходи, заходи! — он открыл дверь своей каморки. — Накатим?
Я зашёл. На столе стояла открытая бутылка коньяка, два пластиковых стаканчика и нарезанный лимон.
— Чего? — я уставился на него. Сердце всё ещё колотилось после пробежки, я дышал как паровоз, лицо было красное.
— О-о-о, да ты уже готов! — охранник заржал. — Уволит тебя завучиха когда-нибудь. Я-то ладно, я на своём месте сижу, никого не трогаю. А ты вчера, говорят, на уроке такое устроил… Савельева-младшего чуть до инфаркта не довёл.
— Заткнись, — перебил я, пытаясь отдышаться. — Слышь, как тебя…
— Михалыч я. Ты чё, Веня, совсем память отшибло? — он нахмурился. — Или правда перебрал вчера? Ты поаккуратнее, у тебя ж сердце. На медосмотре сказали: может отказать в любой момент. Завязывать надо. Я-то в меру, выпил, закусил, держался бы меня. А ты — даёшь стране угля…
— Заткнись, — повторил я, на этот раз жёстче. — Я серьёзно. Ты видел, кто в парке копается? У дуба.
Михалыч махнул рукой.
— А, задолбали. Ты же сам в курсе. Наркоманы чёртовы. Закладки делают. Каждый день одно и то же.
Я перевёл взгляд на стену. Вся каморка была обклеена плакатами: «Скажи наркотикам НЕТ!», «Наркотики — смерть!», «Сообщи, где торгуют смертью!». Я снова посмотрел на Михалыча.
— Наркота? — медленно переспросил я. — И ты такой спокойный сидишь? Да их давить надо, как клопов. По понятиям, за такое…
Михалыч хмыкнул и отпил из стаканчика.
— По понятиям, говоришь? Ну-ну. А ты их задави. Мне-то что? Моё дело — сидеть, смотреть в экран.
Он кивнул на стену, где висели два монитора, показывающие картинки с камер. Я подошёл ближе. Камеры показывали коридоры, вход, спортзал. Но половина экранов была чёрной.
— А эти чего не работают?
— А половина не работает, — Михалыч вздохнул. — А вторая просто показывает, но не записывает. Сервер полетел ещё в прошлом году. Финансирования нет. Наша школа на задворках, позор области. Кому мы нужны?
Я долго смотрел на чёрные экраны. Потом повернулся к Михалычу.
— Ладно. Я к себе. Уроки скоро.
— Иди, иди. И это… Венёк. Ты это… не лезь куда не надо. Наркота — дело серьёзное. Там люди нехорошие. А ты физрук. У тебя сердце больное. И вообще.
Я ничего не ответил. Вышел из каморки и направился в тренерскую.
В тренерской было тихо. Я сел на стул, закрыл глаза и попытался выстроить в голове картину. Значит, так. Школа. Парк. Закладки. Охранник, который пьёт на работе. Завуч-церберша. И директор, которого я ещё не видел.
Дверь распахнулась. Легка на помине. Только вспомнил. На пороге стояла Тамара Петровна. Вид у неё был торжествующе-зловещий.
— Вениамин Львович! Вас вызывает директор. Немедленно.
— Зачем? — спросил я, не двигаясь.
— Жалоба от родителей Савельева. На ваше вчерашнее поведение. Угрозы, оскорбления, превышение полномочий. Собирайтесь. И приведите себя в порядок, на вас лица нет.
Она развернулась и ушла, цокая каблуками. Я вздохнул, встал и поплёлся к кабинету директора.
Кабинет был на втором этаже. Табличка: «Директор школы №3: Косарев Сергей Алексеевич». Косарев? Алексеевич? В памяти вспыхнул образ — парень с белозубой улыбкой, Лёха Косой…
Я постучал.
— Войдите.
Я открыл дверь и замер на пороге. За столом сидел мужчина, не старый. Крепкий, с военной выправкой, коротко стриженный. И лицо. Это лицо я видел тысячи раз. Там, в девяностых. Лёха Косой. Один в один.
— Вениамин Львович? Проходите, садитесь, — директор указал на стул.
Я сел, не сводя с него глаз.
— Что-то не так? — спросил он, заметив мой взгляд.
— Нет. Просто… вы очень похожи на одного человека. Из девяностых. Я его знал…
Директор удивлённо поднял бровь.
— Из девяностых? Вениамин Львович, позвольте спросить: сколько вам лет?
Я замялся. Чёрт. Вениамину на вид не больше тридцати, от силы. А я говорю о временах, когда он ещё пешком под стол ходил.
— Тридцать четыре, — соврал я. — Просто у меня дядя был… Он рассказывал. И фотографии показывал.
— Понятно, — директор кивнул. — Ну, я вас вызвал по поводу жалобы от мамы Савельева. Она утверждает, что вы угрожали её сыну физической расправой. Это правда?
— Нет, — спокойно ответил я. — Я ему перспективы обрисовал. По понятиям. Парень талантливый, но распущенный. Если его не приструнить, сопьётся или сядет. Я таких… на примерах видел.
Директор внимательно смотрел на меня.
— На каких примерах, если не секрет?
— Жизненных, — отрезал я. — Сергей Алексеевич, можно вопрос? Ваше отчество…
— Да, — директор напрягся. — А что?
— Ваш отец Косарев Алексей Викторович? Косой?
Директор побледнел.
— Откуда вы знаете? Это кличка… уличная. Мне мать рассказывала. Вы не могли его знать, вы слишком молоды.
— Я же говорю, — повторил я. — Дядя рассказывал. Он с вашим отцом в баскетбол играл. В молодёжке. А потом… потом время было суровое. Они бригаду сколотили. Но наркотой не занимались, свои темы были… А наркодилеров гоняли только так. Пацаны должны в спортзалах заниматься, а не колоться.
Директор молчал. Я видел, как у него дрогнули желваки.
— Я родился в девяносто шестом, — сказал он наконец. — Через полтора года после того, как… как погиб лучший друг папы. Мой же отец погиб в девяносто восьмом. В разборках. Мать увезла меня сюда, подальше от Москвы, от всего этого. Я вырос здесь. Отца не помню. Только по фотографиям. И по рассказам матери. Она его ненавидела за то, что он выбрал эту жизнь. Но я… я всегда хотел знать, каким он был на самом деле.
Я смотрел на него и молчал. В горле стоял ком. Лёха. Лёха Косой. Мой лучший друг. Его сын сидит передо мной и спрашивает, каким был его отец. А я не могу сказать правду. Потому что я — Веня Коробков, хлюпик-алкоголик.
— Он был хорошим мужиком, — сказал я наконец. — Дерзким, но справедливым. По понятиям жил. Не по воровским, а по человеческим. Друга не предавал. Слабых не трогал. И наркоту ненавидел лютой ненавистью. Так дядя говорил.
Директор вздохнул и посмотрел в окно.
— У нас, Вениамин Львович, большая проблема с наркотиками. Я пытаюсь бороться, но один в поле не воин. Полиция что-то пытается сделать, экипажи по району патрулируют изредка, родители закрывают глаза — у каждого их чадо лучшее, а дети… дети гибнут. Я иногда думаю: что бы сделал мой отец, если бы увидел это?
Я промолчал. Я знал, что бы сделал Лёха. Выжег бы эту заразу калёным железом. И я, Серёга Крест, теперь здесь. В этом теле. В этой школе. Рядом с его сыном. Случайно? Не смешите меня.
— Вы меня услышали, надеюсь, — директор вернулся к тону официального лица. — Жалобу я пока придержу. Но впредь — без крайностей. Школа не казарма.
— Понял, — сказал я и встал. — Разрешите идти, товарищ начальник?
— Идите.
Я вышел из кабинета и направился в туалет. Надо было умыться, привести мысли в порядок.
Там, в дальнем углу, стояли трое пацанов. На вид — класс пятый-шестой. Мелкие совсем. Они сгрудились вокруг чего-то, что светилось и дымилось. Один из них поднёс эту штуку ко рту, затянулся и выпустил облако сладковатого пара.
— Это что за хрень? — рявкнул я.