Евгений Полонский – Трансверсальная педагогика смыслов. От онтологии неопределенности – к антропологии осмысленного бытия (страница 4)

В ответ на эти вызовы и возникло понятие компетенции как интегральной характеристики человека, включающей не только знания и навыки, но и готовность их мобилизовать в конкретной ситуации. Компетенция – это способность успешно действовать на основе полученных знаний в условиях реальных жизненных или профессиональных задач. В этом определении ключевое слово – «действовать». Компетенция проверяется только в действии, только в ситуации, приближенной к реальности.

Международные организации – ЮНЕСКО, Совет Европы, Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) – в 1990—2000-е годы предприняли масштабные усилия по определению ключевых компетенций, необходимых современному человеку. Знаменитый проект «Определение и отбор компетенций» (DeSeCo) выделил три широкие категории: автономное действие (способность отстаивать свои права, планировать жизнь, реализовывать личные проекты), интерактивное использование инструментов (способность использовать язык, информацию, технологии) и функционирование в социально гетерогенных группах (способность взаимодействовать с другими, разрешать конфликты, сотрудничать).

Болонский процесс, призванный создать единое европейское пространство высшего образования, сделал компетентностный подход своей официальной идеологией. Образовательные программы стали описываться не через списки тем, а через перечни компетенций, которые должен приобрести выпускник. Вузы получили свободу в выборе содержания, но должны были гарантировать, что их выпускники будут обладать определенным набором способностей, востребованных на рынке труда.

В российской педагогике компетентностный подход был закреплен в федеральных государственных образовательных стандартах (ФГОС) второго и третьего поколений. Вместо привычных «должен знать, уметь, иметь представление» появились формулировки «должен обладать компетенциями»: общекультурными, общепрофессиональными, профессиональными. Школы и вузы бросились переписывать программы, осваивать новую терминологию, внедрять компетентностно-ориентированные задания.

На первый взгляд, это был огромный шаг вперед. Образование разворачивалось лицом к реальности, отказывалось от схоластики, становилось прагматичным и полезным. Ученик переставал быть пассивным приемником информации и превращался в активного строителя собственных компетенций. Учитель из транслятора знаний становился организатором деятельности, фасилитатором, тьютором. Проектная деятельность, кейс-методы, деловые игры, портфолио – все эти формы и методы пришли в массовую школу именно благодаря компетентностному подходу.

Казалось бы, вот он, долгожданный выход из тупика знаниевой парадигмы. Но уже в первые десятилетия широкого внедрения компетентностного подхода стали проявляться его теневые стороны, его внутренние ограничения и даже опасности. Компетенции, ориентированные исключительно на успешность и эффективность, при ближайшем рассмотрении обнаруживали свою этическую нейтральность, а иногда и прямую враждебность всему тому, что не поддается прагматическому измерению. Феномен, который мы позволили себе назвать «компетентностным идиотом», стал предметом острой критики со стороны философов, культурологов и педагогов-гуманистов.

2.3. Феномен «компетентностного идиота»: этическая нейтральность навыка и его социальные последствия

Термин «компетентностный идиот» не является строгим научным понятием. Его происхождение связывают с разными именами – то ли с финским исследователем педагогики, то ли с немецкими социологами, но суть его схвачена на удивление точно. Речь идет о человеке, который блестяще владеет набором компетенций, успешно решает профессиональные задачи, достигает поставленных целей, но при этом совершенно не способен к рефлексии над смыслом своих действий, к моральной оценке их последствий, к пониманию того, частью каких более широких процессов он является.

Представим себе хирурга, в совершенстве владеющего техникой операций, но равнодушного к боли пациента, для которого операция – лишь очередная единица в отчете. Представим себе юриста, виртуозно использующего пробелы в законодательстве, чтобы оправдать заведомо несправедливое решение. Представим себе программиста, создающего алгоритм, который будет манипулировать поведением миллионов людей, и гордящегося его эффективностью, но не задумывающегося об этических последствиях. Представим себе чиновника, идеально выполняющего регламенты и инструкции, но не видящего за ними живых людей с их бедами и нуждами. Все они – компетентные специалисты. Все они – жертвы собственной компетентности, лишенной смыслового измерения.

В чем же природа этого феномена? Почему компетентностный подход, призванный приблизить образование к жизни, порождает людей, отчужденных от подлинной человечности?

Первая причина коренится в самой логике компетенции как операционального понятия. Компетенция всегда описывается через глаголы: способен анализировать, готов применять, уметь взаимодействовать. Она принципиально операциональна, процедурна, технологична. Она отвечает на вопрос «как сделать?», но оставляет в стороне вопрос «зачем делать?» и «стоит ли это делать вообще?». Будучи вырванной из ценностного контекста, компетенция становится чистым инструментом, который можно использовать для любых целей. Нож можно употребить, чтобы нарезать хлеб для голодных, а можно – чтобы убить. Само по себе умение точить нож еще не делает человека ни добрым, ни злым.

Вторая причина связана с критериями успешности, заложенными в компетентностном подходе. Успех измеряется через результат, через достижение цели, через эффективность. Но результат может быть достигнут любой ценой. Компетентностный подход, ориентированный исключительно на внешнюю эффективность, не содержит в себе механизмов, ограничивающих эту «любую цену». Более того, в условиях рыночной экономики и корпоративной культуры высокая компетентность часто вознаграждается независимо от моральных издержек, на которые идет человек. Общество платит за результат и закрывает глаза на средства. Так формируется «компетентностный циник», для которого мораль – лишь помеха эффективности.

Третья причина лежит в плоскости антропологии. Компетентностный подход, будучи последовательно реализованным, формирует человека, который идентифицирует себя с набором своих компетенций. Я – это то, что я умею делать. Моя ценность определяется моей полезностью, моей востребованностью на рынке. Такая идентичность крайне уязвима: стоит компетенциям устареть или потерять спрос, как человек теряет и себя. Глубокая экзистенциальная тревога, чувство пустоты и бессмысленности – вот оборотная сторона чисто функционального существования. Человек бежит от этой пустоты в еще большую активность, еще более интенсивное наращивание компетенций, но это лишь временное облегчение, наркоз, а не лечение.

История сохранила для нас леденящие душу примеры «компетентностных идиотов» в масштабе целых социальных систем. Нацистские преступники, судимые в Нюрнберге, поражали наблюдателей своей заурядностью, своей обыденностью. Это были не садисты и психопаты, а добросовестные исполнители, хорошие семьянины, компетентные чиновники. Адольф Эйхман, как показала Ханна Арендт в своей знаменитой работе «Банальность зла», был воплощением такой функциональной компетентности, полностью лишенной способности к моральной рефлексии. Он блестяще организовывал перевозки, оптимизировал логистику, повышал эффективность – и при этом был абсолютно слеп к тому, что именно он перевозит. Компетенции работали на уничтожение, потому что не были укоренены в смысле.

Конечно, можно возразить, что это крайний случай и что компетентностный подход не несет прямой ответственности за Холокост. Но дело в другом: любая система образования, которая сводит человека к набору функций, которая оценивает его исключительно по эффективности, которая не пестует в нем способность к рефлексии и моральному суждению, потенциально готовит почву для подобной антропологической катастрофы. Зло в современном мире часто совершается не чудовищами, а компетентными менеджерами, просто выполняющими свою работу.

Современная корпоративная культура изобилует примерами, когда высочайшая профессиональная компетентность сочетается с полной моральной слепотой. Финансовые консультанты, продающие клиентам заведомо разорительные продукты, топ-менеджеры, оптимизирующие прибыль за счет увольнения тысяч сотрудников, разработчики софта, проектирующие аддиктивные интерфейсы для детей, – все они действуют в рамках своей компетенции, все они достигают поставленных целей. Но спроси их, зачем они это делают, и они, скорее всего, ответят в логике системы: «так надо», «это моя работа», «все так делают», «иначе я буду неконкурентоспособен». Смысловой вакуум заполняется корпоративными мифами или циничной иронией.

Школа, ориентированная исключительно на формирование компетенций, unwittingly готовит именно таких специалистов. Она учит ребенка достигать целей, но не учит выбирать цели. Она развивает его инструментальный интеллект, но оставляет в небрежении интеллект ценностный. Она готовит победителей в игре, но не спрашивает, стоит ли вообще в эту игру играть.