Евгений Павлов – Убийство на далеком астероиде (страница 4)
Об этом я думал меньше всего. И зря.
Технический модуль Тома
Технический сектор колонии располагался в нижнем ярусе, там, где гул гравитационной станции ощущался уже не звуком, а скорее давлением в ушах. Здесь пахло машинным маслом, озоном от старой проводки и той особенной сухой пылью, которая скапливается только в помещениях, где люди работают, а не живут. Я оставил «Койот» у входа в сектор, кивнул механику, который возился с распределительным щитком, и пошёл пешком. В техническом секторе транспорт был бесполезен: коридоры здесь были узкими, заставленными ящиками с запчастями и свёрнутыми кабелями.
Модуль Тома находился в тупике коридора «Д», рядом со старой вентиляционной шахтой, которую заварили ещё в прошлом году после аварии. Дверь была приоткрыта.
Это было первое, что меня насторожило.
Том никогда не оставлял дверь открытой. Не из паранойи, а из профессиональной привычки: кофемашины — техника тонкая, пыль и влага их убивают, а коридорный сквозняк нёс и то, и другое. Я помнил, как однажды Лин жаловалась, что Том прочитал ей целую лекцию о микроклимате, когда она забыла закрыть дверь в подсобку.
— Том? — позвал я, подходя ближе. — Ты здесь?
Тишина.
Я толкнул дверь и вошёл.
Мастерская Тома была странным местом. Не складом, не офисом, не жилым отсеком, а скорее чем-то средним, с лёгким налётом безумия. Вдоль стен стояли стеллажи, уставленные разобранными кофемашинами. Модели «Кухня-Плюс», старые «Бариста-3000», списанные с марсианских кораблей агрегаты, которые кто-то когда-то пытался приспособить под местную гравитацию. У каждой из них была бирка с номером и пометкой, сделанной мелким, убористым почерком Тома. Я присмотрелся: «Ждёт помпу», «Грелка под вопросом», «Пациент скорее жив, чем мёртв», «Этому только молитва». Том относился к кофемашинам как к живым существам. Может, поэтому они его слушались.
Самого Тома не было. На верстаке, в круге света от лампы, лежала раскрытая папка с инструкцией к кофемашине — той самой, номер три из «Свежевыжатого». Страницы пестрели пометками: «Помол — проверить калибровку», «Давление — 9 бар, не выше, иначе пенка горчит», «Спросить Лин про шум на второй скорости». Рядом с папкой стояла кружка с недопитым кофе — уже холодным, с плёнкой на поверхности. И отвёртка.
Отвёртка с синей ручкой.
Я заметил её краем глаза — отвёртку с синей ручкой, одиноко лежащую на верстаке среди папок и кружки с холодным кофе. «Малышка». Том никогда с ней не расставался. Всегда носил в нагрудном кармане, шутил, что это единственная женщина, которая его не подводит. И вот она здесь — а его нет. И дверь открыта. И кофе не допит.
Странно. Не то чтобы в колонии не случалось странностей, но от Тома я такого не ожидал.
Я приклеил стикер к папке с инструкцией, написал несколько слов и уже собрался уходить, когда снова бросил взгляд на «Малышку». Может, просто забыл? Замотался с делами и оставил? Успокоительная мысль, но она почему-то не успокаивала. Я слишком хорошо знал Тома, чтобы поверить в такую забывчивость.
Лин бы точно не поверила. Она с утра уже заметила, что Том не пришёл чинить кофемашину, и это её встревожило. «Он никогда не опаздывает», — сказала она. А я ответил: «Заскочу проверю». Теперь я стоял в его мастерской и понимал, что проверка не сняла вопросов, а только добавила.
Я вышел в коридор, плотно прикрыл за собой дверь и кивнул механику, который по-прежнему возился с распределительным щитком. «Койот» завёлся с третьей попытки, и я выехал в транспортный коридор. В наушнике молчала диспетчерская. В кармане лежал круассан. Впереди был грузовой отсек Г-7, ложный вызов и долгий день, в котором почему-то не получалось отделаться от мысли о синей рукоятке на пустом верстаке.
Ложный сигнал
Грузовой сектор Г-7 находился на дальней окраине колонии, там, где жилые модули уступали место складам, а склады — пустоте. Я ехал туда по транспортному коридору, который с каждым поворотом становился всё темнее и тише. Лампы здесь горели через одну — экономия энергии, — и свет фар «Койота» выхватывал из темноты то облупившуюся маркировку на стене («Г-6 →», «Г-7 →», «Технический, посторонним не входить»), то забытый кем-то контейнер. Навигатор пискнул и сообщил, что я на месте.
Я заглушил двигатель и вышел. Тишина здесь была другой — не уютной, как в жилых секторах, а глубокой, вакуумной, нарушаемой только гулом генераторов за стеной. Пахло машинным маслом и металлической пылью. Я невольно поёжился — не от холода, а от какого-то смутного чувства, которое всегда возникало у меня в пустых грузовых отсеках. Может быть, это была профессиональная паранойя. А может — здравый смысл.
— Диспетчерская, — сказал я в микрофон, — я в Г-7. Что-то тихо.
— Подтверждаем, шериф. Датчик движения сработал в отсеке 7-Б. Возможно, ложный. Проверьте.
— Принято.
Я достал фонарь и пошёл вглубь отсека.
Грузовой сектор Г-7 был огромным — высотой в два яруса, с потолком, теряющимся в темноте. Вдоль стен громоздились контейнеры всех размеров: одни опечатанные, с маркировкой корпораций, другие открытые, с каким-то хламом. Здесь хранилось всё, что не нужно было прямо сейчас, но могло пригодиться потом: запасные панели для купола, бухты кабеля, старые скафандры, детали для ремонта шлюзов. Тусклый аварийный свет едва освещал пространство, и тени от контейнеров падали на пол длинными, кривыми полосами. Я медленно пошёл по центральному проходу, светя фонарём по сторонам.
— Есть кто? — спросил я в темноту. — Шериф колонии. Обход.
Тишина. Потом — шорох.
Я замер, положил руку на бластер и медленно повернулся. Луч фонаря скользнул по контейнерам, по стенам, по чему-то мелкому и тёмному, что метнулось в угол.
Крыса.
Обычная, живая, с блестящими глазками и длинным хвостом. Она замерла на секунду, глядя на меня с выражением полного недоумения («А ты что здесь делаешь?» — читалось в её глазах), а потом юркнула в щель между контейнерами и исчезла. Я выдохнул и убрал руку с бластера. Крысы в колонии были, хоть служба санитарного контроля и пыталась это отрицать. Они попадали с грузами, размножались в тёплых отсеках и, говорят, даже научились переживать кратковременную разгерметизацию. Лин как-то сказала, что если колония когда-нибудь погибнет, то последними, кто покинет её, будут крысы и запах кофе. Я тогда посмеялся, но сейчас, глядя на пустой отсек, подумал, что в этой шутке было больше правды, чем хотелось бы.
— Ложный вызов, — сказал я в микрофон. — Тут только крыса. Диспетчерская, зафиксируйте ложное срабатывание датчика в Г-7Б.
— Принято, шериф. Отбой вызова.
Я уже собирался развернуться и уйти, когда заметил кое-что ещё. В углу, за грудой пустых контейнеров, стоял груз. Отдельный, тщательно закреплённый, с яркой биркой, которая блестела даже в тусклом аварийном свете. Я подошёл ближе.
«ВОДА — МАРС. Партия № 44. Отправитель: Little World Logistics. Получатель: Mars Colonial Authority».
Контейнер был опечатан, но на пломбе виднелись царапины — свежие, металлические, не пыльные. Кто-то открывал его недавно. Я провёл пальцем по краю пломбы, не касаясь её, просто оценивая. Царапины были не от инструментов — такие остаются, когда пломбу снимают в спешке и ставят обратно, надеясь, что никто не заметит.
Я достал планшет и сфотографировал бирку, пломбу и царапины. Потом, повинуясь привычке, которую не выключить даже в пустом отсеке, сделал пометку: «Г-7, контейнер № 44, пломба повреждена, проверить логи доступа».
Я убрал планшет и задержался на секунду. «Вода — Марс. Партия № 44». Тысячи тонн в месяц, я видел эти цифры в ежемесячных сводках, которые приходили в участок. Колония жила водой, как Земля когда-то жила нефтью, а Марс — мечтами о терраформировании. Вода была нашей валютой, нашим смыслом существования, единственной причиной, по которой кто-то вообще вложил деньги в этот астероид. Интересно, сколько из того, что мы грузим, доходит до конечного получателя?
Я слышал, что при транспортировке списывают процентов пять на технологические потери. Испарение при погрузке. Микротрещины в контейнерах. Ошибки учёта. Корпоративная норма, утверждённая советом директоров и подписанная самим Вейлом. Пять процентов — это звучало разумно, когда читаешь отчёт за столом в участке. Но когда стоишь рядом с контейнером, который весит тысячи тонн, пять процентов — это целое озеро. Куда оно девается?
Я представил себе цепочку, о которой нам рассказывали на инструктаже: роботы-добытчики дробят ледяной реголит, везут на завод, там его плавят, фильтруют, дистиллируют — и вот из грязной космической породы получается прозрачная вода, которую можно пить, поливать помидоры миссис Грин или заливать в топливные баки. А потом её загружают в такие вот контейнеры и отправляют на Марс. И где-то по пути пять процентов исчезает.
Я тряхнул головой. Это не моя работа. Моя работа — следить за порядком, а не за водяным балансом колонии. Для этого есть логисты, бухгалтеры, администраторы. Пусть у них голова болит.
Я развернулся и пошёл к выходу.
И где-то по пути, между контейнером № 44 и дверью, я его потерял.
Значок.
Тот самый, что висел у меня на груди каждое утро, каждый день, каждый патруль уже девять лет. Я не почувствовал, как он отцепился. Возможно, зацепился креплением за выступ контейнера, пока я пробирался в узком проходе. Возможно, просто выпал, когда я наклонялся, чтобы сфотографировать бирку. А возможно — и эта мысль придёт ко мне позже, уже ночью, когда я буду ворочаться в кровати, — кто-то хотел, чтобы я его потерял. Чтобы значок оказался там, где его найдут. Чтобы его нашли не просто в грузовом отсеке, а на месте преступления.