Евгений Павлов – Убийство на далеком астероиде (страница 2)

Лин стояла за стойкой и полировала кофемашину. На ней был тот самый передник с вышитой чашкой, волосы собраны в идеальный пучок, ни одна прядь не выбивалась. Она подняла на меня глаза и улыбнулась той самой улыбкой, от которой даже в холодном космосе становилось теплее.

— Шериф. Как обычно — «Чёрный как космос»?

— Как обычно, — сказал я. — Только добавь в него надежды. День будет долгим.

— День всегда долгий, — Лин взяла чашку, — когда ты пьёшь не тот кофе.

Она повернулась к кофемашине, а я сел за свой любимый столик у стены, откуда было видно и вход, и стойку, и окно в гидропонный сад. Старые полицейские привычки не умирают. Особенно если их подкармливать хорошим кофе.

В кофейне было почти пусто. Старый Маркус, отставной агротехник, сидел у окна и читал что-то с планшета, шевеля губами. У стойки переминалась с ноги на ногу молодая вахтовичка в комбинезоне с нашивкой «Грузовой сектор». Лин как раз протянула ей дымящийся стакан.

— Ваш «Лунный экспресс». Двойной кофеин, без сахара. Пить осторожно: после него хочется работать. Проверено.

Вахтовичка благодарно кивнула и ушла. Я подвинул стул и сел поудобнее, привычно положив руки на стол.

Лин не оборачивалась, но я знал: она уже всё про меня поняла. По звуку шагов. По тому, как я отодвинул стул. По количеству секунд, которые я потратил, чтобы устроиться.

— Хронический недосып, лёгкая ворчливость, возможно, обезвоживание, — произнесла она, не поворачиваясь, и взялась за турку. — Кофе сейчас будет.

— Я уже заказывал.

— Ты заказывал полчаса назад в дверях. Это был аванс. — Она наконец обернулась, и я увидел знакомую улыбку — ту самую, от которой даже в холодном космосе становилось чуть теплее. — А сейчас — продолжение. Надежду ты, кажется, уже истратил.

— Частично.

— Тогда добавлю ещё. У меня сегодня щедрое настроение.

Я смотрел, как она работает. Руки двигались с той точностью, которую не купишь за деньги и не получишь в наследство — только с опытом. Лин была бариста уже... сколько? Десять лет, кажется. Или пятнадцать. В колонии время шло странно — без смены сезонов, без восходов и закатов, только смена вахт и расписание грузовиков. Но по утрам, когда она варила кофе, время возвращало себе смысл.

Кофемашина номер три, стоявшая в углу, молчала. Обычно к этому часу она уже гудела, перемалывая зёрна для первых посетителей, но сегодня её дисплей тускло мерцал, а крышка помольного отсека была приоткрыта.

— Опять капризничает? — спросил я, кивнув в её сторону.

— Помол плавает, давление скачет. Вчера выдала раф с комками. Клиент был вежлив, но я видела разочарование в его глазах. Это невыносимо.

— Том обещал зайти?

— Обещал. Вчера вечером. Не пришёл.

Я помолчал, вспоминая вчерашний вечер в этой же кофейне. Том вошёл мрачный, с порога бросил что-то резкое Лин — я даже не запомнил дословно, тон был важнее. Вскочил раньше, чем сообразил. Мы обменялись парой фраз на повышенных тонах, он вылетел, хлопнув дверью. Лин тогда сказала: «Не бери в голову, у него трудный день». Но я взял.

— Может, он всё ещё дуется, — сказал я. — После вчерашнего.

Лин поморщилась, не переставая протирать кофемашину.

— Это было... странно. Он никогда не позволял себе такого тона. Ни с кем.

— Тем более с тобой.

— Тем более со мной, — согласилась она. — Я уж подумала, не случилось ли чего. А потом ты заступился, и он сразу ушёл. Как будто только этого и ждал.

Я пожал плечами:

— Я тоже не сдержался. Прости, если перегнул.

— Ты перегнул, — Лин впервые за утро улыбнулась, но улыбка вышла бледной. — Но я тебе благодарна. Просто... Том не тот человек, который срывается на других. Вот я и волнуюсь.

— Зайду к нему, — сказал я. — По пути. У меня патруль.

— Спасибо. — Она на секунду задержала на мне взгляд. — Ему, наверное, просто запчасти задержали. Опять. Или он застрял в административном — у них там кофемашина сдохла ещё во вторник, а без кофе чиновники становятся особенно бессмысленными.

— А с кофе?

— С кофе они становятся бессмысленными, но быстрее.

Мы обменялись улыбками — тем особым, заговорщическим обменом, который бывает только у людей, слишком давно живущих в одном замкнутом пространстве.

Через минуту передо мной опустилась чашка. Фарфор, тонкостенный, из особого сервиза, который Лин берегла для постоянных посетителей. Рядом она поставила тарелку с фисташковым капкейком — зелёная глазурь, сахарная пудра, одинокая кофейная капля на боку, застывшая как тёмная родинка.

— «Чёрный как космос», — объявила она. — Свежесмолотый, сваренный под давлением семь атмосфер, с добавлением угольной крошки, если верить твоим вкусовым рецепторам.

— Угольной крошки?

— Метафора, Джон. Метафора.

Я взял чашку и сделал глоток. Кофе был горьким, плотным, с долгим послевкусием, которое Лин называла «послевкусием одиночества». Я называл его просто «хороший кофе». Споры о терминологии были нашим любимым видом спорта.

— А капкейк? — спросил я, отламывая край. — С какой метафорой на этот раз?

— Никакой. Просто капкейк. Иногда выпечка — это просто выпечка.

— Ты никогда раньше так не говорила.

— Я никогда раньше не пекла эту партию. — Она вытерла руки о передник и присела на соседний стул. — Крем расслоился, тесто вышло суше, чем я хотела. Том сказал, что сухие капкейки лучше впитывают кофе. Буду макать, говорит.

— Мудрый человек.

— Мудрый. И очень занятой в последнее время. — Она помолчала. — Знаешь, он вчера заходил в диспетчерскую, к Каю. Кофемашину им чинил. А потом, говорят, ещё часа два сидел за терминалом, что-то смотрел. Кай думал, фильмы качает.

— А что на самом деле?

— Не знаю. Но Том не смотрит фильмы. Он вообще ничего не смотрит, кроме схем и инструкций. Может, влюбился.

Я хмыкнул и откусил ещё капкейка. Крем действительно был чуть суховат, но фисташковый вкус всё равно пробивался, тёплый и настоящий. Лин смотрела на меня с тем выражением, которое я знал слишком хорошо: она хотела что-то сказать, но ещё не решила, стоит ли.

— Ты что-то недоговариваешь.

— Я? — Она удивилась. — Я просто думаю, что Том слишком много работает. И слишком мало говорит о том, что его беспокоит. Это всё.

— Ты тоже так делаешь.

— Я учусь у мастеров.

В кофейню вошли двое — те самые вахтовики, которых я видел в портовом баре. Они уже успели сменить лётные куртки на гражданские комбинезоны и теперь озирались с видом людей, которые только что проснулись и ещё не уверены, на какой планете находятся.

— Шериф, — кивнул один из них, заметив меня. — Утренний обход?

— Утренний кофе, — поправил я.

— А нам бы чего покрепче, — сказал второй. — После вчерашнего башка гудит как марсианский бур.

Лин уже стояла наготове.

— Два «Реаниматора». Двойной эспрессо, сироп от головной боли, капля кайенского перца. Вернёт вас к жизни быстрее, чем вы хотите.

— Это угроза? — спросил первый, но уже улыбался.

— Это гарантия.

Пока она колдовала, я допил кофе, поднялся и вытер пальцы салфеткой. Вахтовики уселись за соседний столик и заговорили вполголоса о чём-то своём. Я невольно прислушался — опять же, профессиональная привычка.

— Груз с Марса задерживают, — сказал тот, что постарше. — Уже на двое суток. Говорят, контракт пересматривают.

— Какой контракт?

— На воду. Тот самый, большой. Если не продлят — нам тут всем придётся затянуть пояса.

— Или улететь отсюда к чёртовой матери.