Евгений Павлов – Убийство на далеком астероиде (страница 1)

Убийство на далеком астероиде

Глава 1. Чёрный как космос

Пробуждение

Просыпаться на астероиде — это особый талант. Гравитационное поле в колонии «Little World» держалось на честном слове и атомно-водородной станции, которая, по слухам, была собрана из деталей, списанных ещё с марсианских грузовиков. Каждое утро она издавала низкий, утробный гул, от которого у меня слегка вибрировали зубы. Гул нарастал, проходил через стены, через подушку, через череп, и где-то на пике этой вибрации я открывал глаза.

За окном, конечно, ничего не было. То есть было, но не окно, а иллюминатор, и не пейзаж, а чернота с редкими огоньками буровых вышек на соседних участках. Я смотрел в эту черноту каждое утро и думал, что когда-нибудь она мне ответит. Пока молчала.

В отсеке пахло перегретым пластиком — кондиционер опять барахлил, и тёплый воздух гнал по углам пыль, скопившуюся за неделю. Я сел на кровати, поскрёб щёку, уже подумывая, не пора ли снова отрастить бороду, и глянул на часы. Шесть тридцать по стандартному времени колонии. Это значило, что через час я должен быть в участке, через полтора — на патруле, а прямо сейчас — у плиты, потому что кофе сам себя не сварит.

В старых фильмах, которые я смотрел мальчишкой на Земле, шерифы просыпались иначе. Им звонил взволнованный мэр, или в окно влетала пуля, или, на худой конец, бармен из салуна сообщал, что в город приехал опасный тип в чёрной шляпе. Мэра у нас не было — был совет директоров. Пули в окно не влетали — иллюминаторы были рассчитаны на микрометеориты. А опасные типы в чёрных шляпах носили корпоративные костюмы и прилетали не на лошадях, а на кораблях с марсианской пропиской. Так что просыпался я под гул гравитационной установки и под собственный внутренний монолог, который с годами становился всё ворчливее.

Я прошлёпал босиком к кухонному углу. Плита, раковина, полка с единственной чашкой — моей, с трещиной по ободку, которую я не выбрасывал по причинам сугубо сентиментальным. Никакой кофемашины. Лин, конечно, смеялась надо мной: «Шериф, ты живёшь в будущем, а кофе варишь как ковбой». Но я не доверял автоматам. Кофемашины ломались, требовали обновления прошивки, жаловались на жёсткость воды и в самый неподходящий момент выдавали ошибку «Е07 — помол недоступен». Я предпочитал ручной способ: турка, вода, огонь, две ложки молотого порошка, который Лин молола для меня лично из каких-то особых зёрен, выращенных в гидропонике под розовым спектром.

Я поставил турку на конфорку и стал ждать.

Это было лучшее время суток. Тишина, в которой гул станции становился почти музыкой. Медленно поднимающаяся пенка. Запах — сначала горький, потом глубокий, с оттенком шоколада и чего-то ещё, чему Лин придумывала названия вроде «ноты лунной пыльцы» или «послевкусие одиночества». Я смотрел, как кофе поднимается к краю, и ни о чём не думал. Это была единственная минута в сутках, когда я действительно ни о чём не думал. Не о колонии, не о патруле, не о потерянном значке (которого я пока ещё не потерял, но это случится через несколько часов). Только я и кофе. И чёрное небо в иллюминаторе.

Когда кофе был готов, я перелил его в чашку, сел за стол и сделал первый глоток. Он обжёг язык, но это было приятно. Горячо — значит, жив. Я крутил чашку в руках, чувствуя пальцами трещину на ободке, и думал о том, что сегодня, наверное, будет спокойный день. Помидоры в гидропонике, ссора соседей, может, пьяный пилот в портовом баре. Рутина. Я любил рутину. В рутине было больше смысла, чем в подвигах.

Я допил кофе, оделся, проверил бластер, привычным жестом поправил значок шерифа на груди и вышел в коридор.

Гул гравитационной станции провожал меня, как старый друг. И, как старый друг, он не говорил мне, что этот день будет совсем не спокойным. Что технику Тому осталось жить меньше суток, и что последний кофе в его жизни будет не из моей турки, а из чужих рук.

Но это я узнаю позже. А пока — патруль. И Лин. И её фирменный «Чёрный как космос», который она варит лучше всех в колонии, хотя и смеётся над моим ковбойским способом.

Дорога через колонию

Коридор жилого сектора встретил меня привычным запахом — смесью рециркулированного воздуха, старой проводки и чего-то отдалённо напоминающего хлорку. Запах, который на Земле назвали бы «вокзальным», а здесь, на астероиде, называли просто «дом». Я миновал три одинаковые двери, кивнул соседу — пожилому гидропонику, который каждое утро выходил в коридор ровно в шесть сорок пять, чтобы вытряхнуть коврик, хотя коврика у него не было, — и спустился в гаражный отсек.

Мой транспорт стоял в углу, под мигающей лампой, и выглядел ровно так, как выглядит патрульная машина, которую собирали из трёх списанных и одной украденной. «Койот-4» — модель старая, но надёжная, как молоток. Колёс у него не было, только магнитные захваты для передвижения по металлическим палубам и два слабых гравитационных движка для прыжков через открытые пространства между секторами. Кабина была тесной, сиденье продавленным, а на приборной панели кто-то до меня прилепил выцветшую наклейку с надписью «Не психуй — мы все тут в космосе». Я не стал её отдирать. Она была права.

Я завёл двигатель. Он чихнул, кашлянул и загудел — ровно, низко, успокаивающе. Я положил руки на штурвал и выехал из гаража в главный транспортный коридор.

Колония «Little World» просыпалась.

Первыми, как всегда, зажигались лампы в гидропонных ярусах — длинные фиолетовые полосы, под которыми зрели помидоры, огурцы, салат и та самая кофейная рассада, которую Лин называла «нашим зелёным золотом». Свет отражался в металлических панелях потолка и создавал странный, почти подводный эффект: казалось, колония не висит в космосе, а плавает в неглубоком море. Я проехал мимо открытой платформы, где уже возились агротехники — двое парней в синих комбинезонах, лениво переругивающихся из-за графика полива.

— Шериф! — крикнул один из них, поднимая руку. — Когда вы уже запретите Лин продавать её «Лунный экспресс»? У меня после него сердце колотится как после допроса!

— Это не кофе, это характер, — ответил я, не сбавляя скорости. — Меньше пей.

Парень засмеялся. Я поехал дальше.

Транспортный коридор повернул направо, и передо мной открылся главный проспект колонии — улица, которую официально называли «Центральным бульваром», а неофициально — «Кишкой». Длинная, узкая, с низким потолком и бесконечными рядами дверей: лавки, мастерские, бары, кафе. Здесь пахло жареным маслом, машинной смазкой и той особенной смесью человеческого пота и дешёвого дезодоранта, которая говорит о том, что цивилизация жива, хоть и слегка помята.

Я проехал мимо портового бара «Шлюз». Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился хриплый смех — пилоты с ночного рейса ещё праздновали посадку. У входа дремал старый робот-уборщик, которому кто-то пририсовал усы маркером. Дальше — мастерская часовщика, который не чинил часы (кому они нужны в космосе?), а паял микросхемы для систем жизнеобеспечения. Ещё дальше — лавка тканей, где хозяйка-вьетнамка торговала синтетическим шёлком, выращенным, по слухам, из грибного мицелия.

Я знал здесь каждого. Не по именам — имён в колонии было двенадцать тысяч, и запомнить их все не смог бы даже ИИ, — а по повадкам. Вот этот лавочник всегда завышает цены в пятницу. Вот эта девушка-пилот пьёт только матчу и никогда не смотрит в глаза. Вот этот старик-механик когда-то летал на марсианских грузовиках, а теперь чинит кофемашины и никому не рассказывает о прошлом. Я знал их привычки, их страхи, их маленькие тайны. Это и было моей работой — не стрелять, не допрашивать, а просто знать. И иногда — делать вид, что не знаешь.

Кишка закончилась, и я выехал на небольшую площадь перед коммерческим сектором. Здесь, под самым куполом, висела старая голографическая вывеска, которую не меняли с момента основания колонии: «Little World — ваш дом в поясе». Буква «W» мигала — питание барахлило. Под вывеской, у фонтана, который никогда не работал (вода была слишком дорогой для декораций), сидела пара подростков и о чём-то спорила. Увидев мою машину, они замолчали и сделали вид, что просто гуляют. Я сделал вид, что поверил.

И вот, наконец, слева показалась та самая вывеска — кривая, но старательно раскрашенная от руки, с кофейной чашкой, из которой поднимался пар, и надписью:

«СВЕЖЕВЫЖАТЫЙ КОФЕ»

Каждый раз, глядя на неё, я вспоминал историю о том, как Лин регистрировала бизнес, а компьютер что-то перепутал и выдал это название. Она клялась, что всё так и было. Я подозревал, что она врёт, но доказательств у меня не было — а у Лин и её кофемашины было алиби.

Я припарковался у входа, вышел из кабины и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Утренний гул станции стал тише — здесь, в коммерческом секторе, гравитация была стабильнее. Из-за двери кофейни пахло ванилью, корицей и чем-то ещё, чему Лин придумывала поэтические названия, а я называл просто «вкусно».

Свежевыжатый кофе

Я толкнул дверь. Звякнул колокольчик, и я шагнул в тепло, в мягкий жёлтый свет гирлянды, которая никогда не гасла. После стерильного гула транспортного коридора кофейня казалась почти вызывающе живой — как будто у неё было собственное сердцебиение, отдельное от гравитационной станции.