Евгений Павлов – Убийство на далеком астероиде (страница 11)
— Теплотрасса от гравитационной станции. Если лопнет — зальёт весь сектор паром. А это, — я кивнул на заклёпанную стену, — старый воздуховод. Закрыт после аварии, когда треснул компенсатор. Трое погибло.
— Невесёлая история.
— Зато в гидропонике теперь новые фильтры. Цена прогресса.
Где-то за поворотом послышалось знакомое гудение. Я схватил Лин за руку и потянул в нишу между распределительными щитками.
Из темноты выплыл дрон. «Сторож-3», старый, с нарисованным на боку глазом и кривой надписью «Привет». Его сенсоры поворачивались из стороны в сторону. Он проплыл мимо ниши в полуметре от нас, не заметив.
Лин выдохнула.
— Напугал, — прошептала она.
— Он всех пугает, — ответил я. — Его запрограммировали десять лет назад, патч никто не обновлял. До сих пор считает, что крысы — это нарушители. И, кажется, он прав.
— Ты о той крысе в Г-7?
— О ней самой. Или о её родственнице. Колония полна сюрпризов.
Мы выбрались из ниши. Я оглянулся на удаляющийся силуэт дрона.
— Мира рассказывала, — сказал я, — как её повысили. Она не пошла на сделку с Вейлом, когда тот предлагал закрыть глаза на списание оборудования. Ей предложили должность шерифа, но она отказалась. Сказала: «Сержант и так может делать всё, что нужно, а ответственности меньше».
— Мудрая женщина, — сказала Лин.
— И надёжная.
Мы подошли к пересечению коридоров «Д» и «Е». Аварийная лампа заливала стены холодным синим светом. Впереди, в пятидесяти метрах, виднелась дверь склада вещдоков. Тяжёлая, серая, с магнитным замком.
Я достал планшет. Экран мигнул.
Лин прижала ладонь к магнитной панели. Дверь щёлкнула и открылась.
Тьма склада пахла пылью и озоном.
Мы вошли. Три минуты пошли.
Склад вещдоков. Три минуты
Склад вещдоков пах пылью, старой изоляцией и тем особым сухим холодком, какой бывает только в помещениях, которые никогда не видят солнца. Здесь, под административным сектором, не было иллюминаторов — только низкий потолок, бетонные стены и стеллажи, уходящие в темноту. Аварийные лампы горели вполнакала, и всё вокруг казалось серым: серые коробки, серые контейнеры, серые бирки с инвентарными номерами.
Дверь закрылась за нами с тихим щелчком. Я включил фонарь. Луч выхватил ближайший стеллаж — на полках стояли опечатанные пакеты с одеждой, какой-то инструмент, пара старых коммуникаторов в прозрачных боксах.
— Второй ряд, — тихо сказал я. — Средняя полка, секция четыре. Дело Тома.
Лин уже шла вперёд, луч её собственного фонарика прыгал по биркам. Мы двигались быстро, но без суеты — три минуты, если верить Элли. Три минуты — это много, когда варишь кофе. Три минуты — это почти ничто, когда стоишь в запретной зоне с чужими уликами в руках.
— Секция четыре, — прошептала Лин. — Здесь.
Она остановилась у стеллажа. Я подошёл и поднял фонарь выше.
Кофемашина номер три стояла на средней полке, в прозрачном пластиковом боксе с биркой: «Вещдок № 7-Т. Изъято: модуль Т. К. Хранить до решения инспектора». Рядом, в таких же боксах, лежали другие вещи с места преступления — кружка (та самая, чистая, перевёрнутая), блокнот Тома, пара инструментов. И капкейк в отдельном пакете — Лин скользнула по нему взглядом и тут же отвела глаза.
— Печать цела, — сказал я. — Придётся снять.
— Том говорил, — Лин уже открывала защёлки бокса, — что если его не станет, искать надо в машинах. В тех, что он чинил последними. — Она подняла крышку. — Эта была последней. Значит, здесь.
Я достал мультитул и аккуратно поддел край печати. Пластиковая полоска отошла с тихим треском. Лин тем временем открыла бокс — её пальцы в перчатках двигались ловко, как когда она открывала банку с кофейными зёрнами.
Кофемашина номер три выглядела так же, как в утро убийства: разобранный корпус, открытая крышка помольного механизма, дисплей с застывшими цифрами «РЕЖИМ ПОМОЛА: 0». Я вспомнил лицо Лин тогда, когда она склонилась над этой самой машиной и сказала: «Том не чинил её. Он искал что-то». Теперь мы знали, что именно.
— Нулевой помол, — прошептала Лин, касаясь дисплея кончиком пальца. — Он оставил его включённым. Чтобы тот, кто найдёт машину, сразу понял: здесь что-то не так.
Она запустила руку в помольную камеру, осторожно, как будто касалась живого существа.
— Есть, — выдохнула она. — Что-то.
Её пальцы сомкнулись вокруг предмета. Она потянула — и на свет появился маленький, не больше ногтя, прямоугольный объект, замотанный в чёрную изоленту. Аккуратно, в три слоя, без складок. Я узнал почерк Тома: он всегда заматывал провода именно так — чтобы не размотались, но чтобы можно было легко снять, если понадобится.
Лин держала жучок на ладони, глядя на него так, будто видела призрака.
— Он знал, — сказала она. — Знал, что его могут убить. И оставил нам ключ.
Рядом, за обшивкой помольного отсека, белел сложенный клочок бумаги. Лин извлекла и его — бережно, двумя пальцами. Развернула. На клочке, в жёлтом свете фонаря, проступили строки — мелкий, убористый почерк Тома:
И ниже — три вопросительных знака, начертанных с таким нажимом, что ручка почти прорвала бумагу.
— Три вопроса, — тихо сказал я. — Он задал три вопроса. И за это его убили.
Лин молча сложила клочок и убрала в карман вместе с жучком. Её лицо в полумраке казалось вырезанным из камня — ни дрожи, только холодная, сосредоточенная решимость.
Снаружи, за дверью склада, что-то зашуршало.
Мы замерли. Шорох повторился — кто-то или что-то двигалось в коридоре. Не шаги. Слишком лёгкое, слишком быстрое. Царапанье.
Крыса. Я вспомнил грузовой отсек Г-7, шорох в темноте, блестящие глазки, уставившиеся на меня с выражением вселенского недоумения. Сейчас бластера не было, а крыса, кажется, была та же самая — или её родственница.
Шорох затих. Крыса ушла по своим ночным делам.
Лин выдохнула.
— У нас ещё минута, — сказал я, взглянув на планшет. Экран мигал зелёным — чисто.
Лин закрыла корпус кофемашины, стараясь оставить всё в том же положении, что и прежде. Я помог ей защёлкнуть крышку бокса и аккуратно приложил печать на место — она держалась на честном слове, но издалека выглядела нетронутой.
— Уходим, — сказал я.
Мы двинулись к выходу. У двери я на секунду задержался и обернулся. Склад был таким же серым и тихим, как минуту назад. Но теперь в моём кармане лежало устройство, которое могло если не разоблачить убийцу, то хотя бы указать направление. И клочок бумаги, исписанный рукой мёртвого друга.
Дверь открылась. Мы вышли в коридор.
Экран планшета мигнул:
— Что у тебя? — спросила Лин.
Возвращение и прослушивание
Обратный путь я почти не запомнил.
Мы шли теми же коридорами — технический «Д», поворот у жилого сектора С, тёмная арка коммерческого бульвара. Лин молчала, я молчал. Только шаги и редкие щелчки остывающего металла за стенами. Гул гравитационной станции стал глубже — может, потому что ночь перевалила за половину, а может, потому что в кармане у меня лежал кусочек пластика и меди, который Том собрал перед смертью.
Дверь «Свежевыжатого» закрылась за нами, и Лин снова повесила колокольчик на петлю. Тот звякнул коротко и глухо, как выдох.
Она щёлкнула выключателем. Гирлянда над окном мигнула и загорелась ровным жёлтым светом. Лампа над стойкой тоже зажглась, и кофейня сразу стала собой — уютной, тёплой, пахнущей корицей и сушёными апельсиновыми корками. Только сейчас этот уют казался почти вызывающим. Как будто мы только что вернулись с похорон, а здесь всё ещё пахло праздником.
Лин стянула капюшон. Волосы рассыпались по плечам — влажные у корней, хотя на складе было холодно. Она молча подошла к стойке, достала из ящика свой старый планшет — тот самый, не подключённый к общей сети, с трещиной в углу экрана, — и положила его на стол. Затем извлекла из кармана жучок.