Евгений Павлов – Убийство на далеком астероиде (страница 13)

— Если меня убьют сегодня, Лин...

— Не надо, — перебила она. — Не говори глупостей.

— Если меня убьют, — повторил я, — не лезь одна. Зови Маркуса, Элли, кого угодно. Не становись героиней.

— Я бариста, — ответила она. — Героинями становятся те, кто заваривает слишком крепкий кофе. А я — хозяйка кофейни. И я не позволю Вейлу выиграть.

Она сунула руки в карманы тёмной кофты и посмотрела на дверь, за которой чернел коридор.

— Иди. У тебя завтра Грегор. А у меня — Маркус. И пирог, который я не успела испечь.

Я встал. Пустая кобура на поясе качнулась. На прощание я коснулся пальцами кружки с трещиной — Лин убрала её за стойку, подальше от чужих глаз.

— Тогда до утра.

— До утра, — сказала она.

Я вышел через служебный вход. Колокольчик не звякнул — Лин так и не повесила его обратно. В коридоре было пусто и холодно. Гул гравитационной станции стал тише — или мне просто показалось.

Я шёл к своему модулю, перебирая в голове план, который мы только что набросали. Грегор — завтра. Диспетчерская — потом. Маркус — середина недели. Элли — файлы.

Мы нашли начало. Теперь нужно было не ошибиться.

И не умереть раньше, чем скажем правду.

Дверь модуля закрылась за мной. Я лёг на кровать, не раздеваясь, глядя в потолок, и провалился в сон без сновидений — тяжёлый, как свинцовая плита.

Где-то за стеной колония просыпалась. Гидропонные лампы зажигались фиолетовыми полосами. Начинался новый день — день, который должен был всё изменить.

Я проспал всего три часа. Этого хватило.

Глава 4. Грузовой сектор

Портовый бар «Шлюз»

Портовый бар «Шлюз» располагался в техническом подбрюшье колонии — там, где жилые сектора уступали место грузовым докам, а грузовые доки — шлюзам, за которыми начинался вакуум. Чтобы попасть сюда из кофейни, нужно было пересечь весь центральный бульвар, спуститься на два яруса по лестнице, которой никогда не пользовались чиновники, и пройти через ангар, где пахло машинным маслом и озоном от старых сварочных аппаратов. Джон знал дорогу наизусть.

Вывеска над входом мигала — буква «Ш» то гасла, то загоралась с тихим жужжанием. Под вывеской, как всегда, дремал робот-уборщик с нарисованными усами. Кто-то регулярно подрисовывал их маркером, и бармен давно перестал стирать.

Внутри было людно, но не шумно. «Шлюз» никогда не был шумным — это было место, куда приходили не праздновать, а пережидать. Пилоты с ночных рейсов, механики после двойной смены, контрабандисты, ожидающие заказа, и просто те, кому не сиделось в собственных модулях. Воздух был густым от сигаретного дыма — здесь ещё курили, хотя официально это запретили года три назад. Пахло разогретым маслом, старым алкоголем и той особой смесью человеческого пота с металлической пылью, которая говорила: здесь работают руками.

За барной стойкой, как всегда, возвышался Марек — двухметровый молчаливый поляк, который прибыл на «Little World» ещё в первую волну заселения и с тех пор, кажется, не покидал бар ни на сутки. Он кивнул Джону, не выронив трубки из зубов, и потянулся за чашкой.

— Кофе, — сказал Джон.

Марек замер. Трубка чуть дёрнулась.

— У меня растворимый, шериф.

— Знаю.

— Ты же не пьёшь растворимый.

— Сегодня пью.

Марек пожал плечами и достал банку. Джон смотрел, как серый порошок падает в чашку, как заливается кипяток из старого термопота, и думал, что Лин, наверное, сейчас почувствовала бы боль где-то в районе сердца. Он заплатил, взял чашку и отошёл от стойки.

В углу, у дальней стены, горела одинокая лампа. Под ней сидел человек, которого Джон искал.

Грегор выглядел так же, как год назад, когда Джон видел его в последний раз, — разве что морщин прибавилось, да пальцы, сжимавшие стакан, чуть заметно дрожали. Коренастый, с обветренным лицом, одетый в дорогой, но мятый комбинезон. Перстень с тёмным камнем на правой руке поблёскивал в свете лампы. Когда Грегор поднял голову на звук шагов, он улыбнулся — и в углу рта сверкнул золотой зуб. Левый резец. Джон помнил три версии его происхождения, и ни одна не повторялась дважды.

— Шериф, — сказал Грегор. Голос у него был хрипловатый, но весёлый. — А я думал, ты под домашним арестом.

— Я под домашним, — Джон сел напротив. — Просто дом у меня большой.

Грегор хмыкнул. Он не спросил, зачем Джон здесь. Он не спросил, как Джон вышел из модуля. Он просто отпил из своего стакана, прищурился и сказал:

— Значит, дело серьёзное. Ты пришёл за долгом.

— Я пришёл не за долгом.

— Все приходят за долгом, — Грегор покрутил перстень на пальце. — Просто не все это сразу говорят.

Джон поставил чашку на стол. Растворимый кофе пах химией и чем-то отдалённо напоминающим жжёный сахар. Он сделал глоток. Поморщился. Грегор заметил и усмехнулся.

— Марек тебя траванул?

— Я сам попросил.

— Растворимый кофе? Ты? Шериф, который молится на свою турку?

— Сегодня я пью что дают.

Грегор откинулся на спинку стула. Его улыбка стала чуть менее весёлой и чуть более оценивающей. Он смотрел на Джона так, как смотрят на груз, который неизвестно сколько весит и неизвестно куда падать.

— Том погиб, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— И ты думаешь, я знаю что-то, что поможет.

— Я думаю, ты знаешь больше, чем говоришь.

Грегор долго молчал. Потом поднял стакан, посмотрел на свет и тихо произнёс:

— Знаешь, шериф, в космосе есть два вида людей: те, кто возит груз, и те, кто проверяет накладные. Угадай, кто живёт дольше?

— Тот, кто не лезет не в своё дело?

— Тот, кто не задаёт вопросов, — Грегор допил. — Но ты, я вижу, задавать вопросы всё-таки пришёл.

Джон ничего не ответил. Он просто ждал. Грегор покрутил перстень ещё раз, потом вздохнул — устало, как вздыхает человек, который слишком долго носил что-то внутри, — и поставил пустой стакан на стол.

— Ладно, шериф. Ты когда-то меня не заметил. Я запомнил. Долг платежом красен. Спрашивай.

Джон взял чашку с растворимым кофе, сделал ещё глоток и приготовился слушать.

Разговор о старых долгах

Джон не стал спрашивать сразу. За девять лет работы в колонии он усвоил: если человек сказал «спрашивай», это ещё не значит, что он готов ответить. Сначала нужно дать ему выговориться на его условиях. Пусть покрутит перстень, пусть отхлебнёт из стакана, пусть решит, с чего начать.

Грегор крутил перстень.

— Помнишь тот рейс? — спросил он наконец. — Марс-четыре-семнадцать. Ты тогда меня тормознул на досмотре. У меня в грузовом отсеке лежало два ящика незадекларированного табака. Ты посмотрел на накладную, потом на меня, потом снова на накладную. И сказал: «У тебя тут ошибка, Грегор. Перепиши». И ушёл.

— Помню, — сказал Джон. — У тебя дрожали руки.

— У меня всегда дрожат руки. Это старая история. Плохая гравитационная компенсация на грузовиках первого поколения.

— Ты говорил, что это после аварии.

— Я много что говорил. — Грегор усмехнулся, и золотой зуб снова сверкнул. — Это была не авария. Это был Марс. Я родился на Марсе, шериф. Там гравитация — треть земной. А здесь мы живём при искусственной, которая скачет от семидесяти до ста десяти процентов в зависимости от настроения станции. Вот руки и не выдерживают.

Джон ничего не сказал. Он знал, что Грегор родился на Марсе. Знал и то, что золотой зуб появился не после аварии, а после драки в портовом баре на Фобосе, — эту версию он слышал от Марека года три назад. Но версии Грегора никогда не имели отношения к правде. Они имели отношение к тому, кем он хотел казаться.

— Я тогда подумал: вот же дурак, — продолжал Грегор. — Шериф, который мог меня сдать, сдать с потрохами, — и не сдал. Я потом неделю ждал, что ты придёшь и скажешь: «Грегор, ты мне должен». Но ты не пришёл. Просто делал свою работу. Патрулировал, пил кофе, разнимал соседей.

— Я не разнимаю соседей. Я миротворю.