Евгений Павлов – Убийство на далеком астероиде (страница 14)

— Это одно и то же. — Грегор отхлебнул. — И вот теперь ты здесь. В баре «Шлюз», пьёшь растворимый кофе, хотя я знаю, что ты ненавидишь растворимый кофе. И говоришь, что пришёл не за долгом. Но я тебе не верю.

Джон поставил чашку. Растворимый кофе успел остыть и стал ещё хуже — если такое вообще было возможно.

— Ты прав, — сказал он. — Я пришёл за долгом. Но не за тем, о котором ты думаешь.

— А о каком?

— Ты кое-что знаешь. Кое-что, что может помочь найти убийцу Тома.

Грегор перестал крутить перстень. Его лицо, только что расслабленное, почти весёлое, застыло. На секунду он стал похож на человека, который увидел что-то в иллюминаторе — что-то, чего там быть не должно.

— Я не знаю, кто убил Тома, — сказал он тихо.

— Я знаю, кто убил Тома. Мне нужно другое.

— Что?

— Схема.

Грегор долго смотрел на свой пустой стакан. Потом подозвал Марека и попросил повторить. Марек принёс бутылку, налил, не проронив ни слова. Трубка всё так же торчала из угла рта, и дым поднимался к низкому потолку, где уже много лет собиралось облако из сотен таких же трубок.

— Лин знает, что ты здесь? — спросил вдруг Грегор.

— Знает.

— Она хорошая женщина. У неё кофе правильный. Я в её заведение не хожу, но это не потому, что она мне не нравится. Она мне нравится. Просто там слишком уютно.

— А тебе уют вреден.

— Именно. — Грегор поднял стакан. — Уют расслабляет. А расслабленный контрабандист — мёртвый контрабандист.

Джон позволил себе слабую улыбку. Грегор заметил и хмыкнул.

— Ты изменился, шериф. Раньше ты не улыбался, когда говорил о мёртвых.

— Раньше я не пил растворимый кофе.

— И это многое объясняет.

Они помолчали. Где-то у стойки двое пилотов заспорили о маршруте, и Марек лениво прикрикнул на них, не вынимая трубки изо рта. За иллюминаторами грузовой док жил своей ночной жизнью: магнитные захваты тихо гудели, удерживая корабли, и дальний погрузчик медленно тащил контейнер с маркировкой «Вода — Марс».

Грегор проследил за взглядом Джона.

— Ты хочешь знать, как это работает, — сказал он. — Не просто кто кого убил. Ты хочешь знать, как вода уходит налево.

— Да.

— Это долгий разговор.

— У меня есть время.

— У тебя нет времени, шериф. У тебя домашний арест, потерянный значок и инспектор с Земли, который через пару дней передаст твоё дело в трибунал. Времени у тебя нет. Но ты всё равно здесь. Пьёшь эту дрянь и ждёшь, пока я начну говорить.

Грегор поднял стакан. Джон поднял чашку.

— За Тома, — сказал Грегор негромко.

Джон кивнул, и они выпили. Растворимый кофе не стал вкуснее, но теперь это было неважно. Грегор откинулся на спинку стула, покрутил перстень в последний раз и начал рассказывать.

Как добывают лёд

Долго он не начинал. Грегор вообще не любил начинать первым — он предпочитал, чтобы разговор разогнали другие, а он бы вставил реплику, поправил, усмехнулся. Но Джон молчал, бармен Марек молчал, и даже пилоты у стойки на минуту притихли. И Грегор заговорил.

— Ты хочешь понять, как вода уходит налево, — сказал он, вертя стакан в пальцах. — Но для этого надо понять, как она вообще добывается. Потому что схема Вейла начинается не в диспетчерской. Она начинается там, где лёд. Всё всегда начинается со льда.

Он отхлебнул и поставил стакан на стол. Перстень с тёмным камнем стукнул о пластик столешницы.

— Я не шахтёр. Я пилот. Но я летал над шахтами, и я видел, как это выглядит. Ты когда-нибудь был на поверхности?

— Нет, — сказал Джон.

— И не надо. Там холодно, темно и всё время кажется, что астероид сейчас треснет у тебя под ногами. Хотя он не треснет — он миллиард лет не трескался. Но ощущение такое, будто стоишь на спине спящего зверя. Дышит. Движется. Ждёт.

Он повертел рукой, изображая что-то в воздухе.

— Лёд там не такой, как в стакане. Это не кубики. Это композит — вода, каменная пыль, замёрзшие газы. Аммиак, метан, ещё какая-то дрянь. Всё это смерзлось в монолит крепче бетона, и чтобы его разбить, нужны либо взрывчатка, либо лазеры, либо просто время и упрямство. У нас упрямство. И ещё купола.

— Купола?

— Тепловые. Их ставят над участком поверхности, накачивают теплом, и лёд начинает таять. Газы отводят, воду собирают. Это старая технология, ещё с Марса. Медленная, зато дешёвая. Второй способ — механический. Роботы-вездеходы. Бурят, дробят, везут крошку на завод. Шахтёры сидят в операторских, как дети за игровыми приставками, и следят за картинкой. Только если у ребёнка джойстик задрожит — это батарейка садится. А если у шахтёра задрожит — это микрометеорит в соседний купол прилетел.

— Часто прилетает?

— Раз в пару месяцев. Купола чинят, дыры латают. Работа опасная, но платят хорошо. Я когда-то думал пойти в шахтёры, но потом понял: лучше сидеть в кабине корабля, чем в операторской. В кабине хотя бы летишь. А там — сидишь на месте и ждёшь, пока в тебя что-нибудь прилетит.

Марек за стойкой сменил трубку — старая погасла, он раскурил новую, и облако дыма медленно поплыло к потолку. Грегор проводил его взглядом и продолжил.

— Дальше — завод. Ты видел водоочистительный?

— Видел снаружи.

— Изнутри он скучный. Трубы, насосы, фильтры, химики с кислыми лицами. Ледяную крошку везут туда, плавят, фильтруют — сначала грубо, потом тонко, потом ещё тоньше. Дистиллируют. Вымораживают. Минерализуют. На выходе получается вода — чистая, как совесть младенца. Её заливают в контейнеры и отправляют на Марс. Или должны отправлять.

Грегор сделал паузу. Джон понял, что сейчас будет главное.

— Теперь смотри на цифры. Загрузка контейнера — двенадцать с половиной тысяч литров. Это примерно. Вода — она не стоит на месте, она плещется, испаряется, часть уходит в микротрещины. Это нормально. На это списывают. Пять процентов потерь — это законно. Это считается технологическими потерями, и никто не задаёт вопросов. Но если ты, скажем, списываешь семь процентов — а грузишь двенадцать с половиной, а в отчёте пишешь одиннадцать семьсот — разница в шестьсот двадцать литров с одного контейнера. Умножь на количество рейсов в месяц.

Джон молчал. Цифры были ему знакомы — почти те же, что в клочке Тома.

— И куда девается эта вода?

— Хороший вопрос, шериф. — Грегор криво улыбнулся. — Она никуда не девается. Она просто не долетает до Марса. Её перекачивают в отдельные ёмкости. Неучтённые. Стоят в грузовом секторе Г-семь, дальний угол, за контейнерами с маркировкой «Технический груз». Их не проверяют, потому что по документам они пустые. А они не пустые.

— И кто их забирает?

— Частные перевозчики. Такие, как я. Маленькие корабли, которые не ходят по основным маршрутам. Мы прилетаем, забираем, увозим. Кому — топливо после электролиза, кому — питьевую воду для нелегальных поселений. Марс — большая планета, там полно людей, которые не хотят светиться в официальных реестрах.

— И платят наличными.

— Или криптой. Или услугами. Деньги оседают на счетах, которые не проходят через бухгалтерию колонии. Вейл, Рейн, может, ещё кто-то из совета — я не знаю всех. Я только возил.

Он допил и отодвинул стакан.

— Вот такая схема, шериф. Простая, как молоток. Добыча — очистка — загрузка — списание — перепродажа. На каждом шагу кто-то отщипывает свой кусок. И тот, кто попытается заглянуть в цифры, — покойник.

Джон подумал о Томе. О том, как он стоял в диспетчерской, склонившись над терминалом, и хмурился, глядя на цифры. Он не знал о схеме — он просто увидел, что цифры не сходятся. И начал задавать вопросы.

— Ты знаешь, кто конкретно корректирует цифры? — спросил Джон.

— Тот, у кого доступ. Рейн. Больше некому. Диспетчеры — мелкие сошки, они только выполняют приказы. А Рейн — он тень Вейла. Если Вейл говорит «сделай», Рейн делает. Я его пару раз видел. Он не пьёт кофе и не смотрит в глаза. Этого достаточно, чтобы я держался от него подальше.

Джон запомнил эту деталь. Не пьёт кофе. Как и Вейл. В мире, где кофе был жестом доверия, отказ от него означал полную закрытость.

— Ты сам корректировал накладные, когда возил воду? — спросил он.

Грегор посмотрел на него долгим взглядом. Потом достал из внутреннего кармана сложенный листок и протянул через стол.

— Вот. Партия четырёхмесячной давности. Контейнер тот же, маршрут тот же. В накладной — одно, по факту — другое. Я сохранил. На всякий случай.