Евгений Павлов – Чай в четыре (страница 5)
Вечер. Температура +15. Давление 750 мм рт. ст. Ветер северо-западный, слабый. Облака: перисто-слоистые, высокие, равномерные. Запах: липа, воск, старая бумага. Примечание: П.А. Семёнов, м. 62 года. Кресло «Венское». Верёвка. Капля. Недопитый чай.
Он посмотрел на букву «М» в колонке примечаний — она стояла среди температур и запахов, как атом в кристаллической решётке. Не выделялась. Не кричала. Просто была. Громов знал, что смерть не меняет законы физики. Она меняет только наблюдателя. Но он пока не понимал, как именно.
Чайник тихо закипел. Свисток был почти беззвучным — ржавчина превратила его в маленькое отверстие, через которое пар выходил почти бесшумно. Громов снял чайник с плиты и налил чай в чашку с пятном. Пятно стало темнее, но чай был горячим, а это главное.
Громов сел за стол. Там лежала книга — «Теория поля», четвёртый том. Вчера вечером, до звонка Андрея и новости, он читал её. Сейчас книга была открыта на странице 234, и Громов заметил, что подчеркнул карандашом абзац: «Энергия вакуума не равна нулю. Это значит, что даже в пустоте что-то есть». Зачем он это сделал? Вчера это казалось важным, а сейчас нет. Сейчас важнее было то, что Павел Андреевич лежал в кресле, которое стояло под углом 15 градусов от нормы.
Громов допил чай и поставил чашку в раковину, не помыв её. Он верил в «потом» так же твёрдо, как в закон всемирного тяготения — оба были неизбежны и требовали времени.
Он прошёл в маленькую комнату с единственным окном. За ним виднелись высокие ели, посаженные в пятьдесят пятом, когда посёлок только начинал строиться. Теперь деревья возвышались над крышей и закрывали небо, оставляя лишь узкую полоску света между верхушками. В этой полоске царила особая воскресная темнота — не ночная, а та, когда облака скрывают звёзды и время словно замирает между обедом и ужином.
На столе у окна стоял старый чёрный телефон с диском. Громов умел крутить его быстрее всех в институте. Он посмотрел на телефон, чувствуя необходимость позвонить, но не знал кому. В милицию? Они уже в курсе. В институт? Это подождёт до завтра. Андрею? Сейчас Андрей, возможно, сидит у тела, или уезжает, или плачет в коридоре. С плачущими людьми Громов не знал, как справляться. Он умел работать с мёртвыми — осматривать, измерять, записывать. Но плачущие люди ставили его в тупик.
Телефон внезапно зазвонил. Громов поднял трубку. В ней слышался далёкий московский шум — эхо вокзалов и перекрёстков.
— Александр Петрович? — раздался тихий, но спокойный голос Клары Исааковны. Она никогда не волновалась. Даже когда в пятьдесят восьмом загорелась печка, и она спасла его рукопись, она лишь заметила: «Бумага вспыхивает при двухстах двадцати градусах. Ты писал слишком горячо». — Ты дома?
— Да, дома, — ответил Громов.
— Я звонила в семь и в восемь, но тебя не было. Сейчас уже десять. Где ты был?
Громов помедлил с ответом, чувствуя, как тишина на линии становится вязкой.
— На участке семь, — наконец произнёс он.
— Павел Андреевич? — спросила Клара Исааковна.
— Да, — ответил Громов.
— Я знала, — сказала она. — Я не осознавала, что знаю. Но когда ты не ответил на звонок в семь, я поняла. Это было не свойственно тебе. Ты всегда отвечаешь, даже когда спишь или читаешь. Телефон для тебя — это сигнал, требующий отклика. Сегодня ты его не дал. Значит, сигнал был слишком сильным.
Громов задумался. Он смотрел на ели за окном, понимая, что Клара права. Сигнал действительно был сильнее. Но как измерить его силу? В децибелах? В эргах? Или в степени разрушения инерции?
— Как? — спросила она.
Он ответил:
— В кресле. Верёвка. Милиция говорит, это несчастный случай.
— А ты?
Громов помолчал, размышляя о кресле, о недопитом чае и капле на странице сорок семь. Несчастный случай — это когда система выходит из равновесия сама по себе. Но кресло было сдвинуто, чай недопит, капля чужая. Значит, было внешнее воздействие. Значит, это не случайность. Но какое? И кто его совершил?
— Я не знаю, — медленно произнёс он. — Пока не знаю.
— Узнаешь, — уверенно сказала Клара Исааковна. Это не было предсказанием. Это был закон системы, как вода, кипящая при ста градусах. Громов кивнул, хотя она не видела. Они знали друг о друге больше, чем о себе.
— Ты ел? — спросила она.
— Нет.
— Ты должен есть. Это не совет, а физиология. Мозгу нужна глюкоза, чтобы работать. Я хочу, чтобы ты был в порядке.
— Хлеб и варенье, — ответил Громов.
— Смородиновое? Красное? — уточнила она.
— Валентина Игоревна принесла.
— Она была там?
— Да. Варила весь день.
Тишина. Потом Клара Исааковна сказала:
— Она хорошая женщина, хотя и скучная. Скучность — не порок, а защита, как раковина у улитки.
Громов улыбнулся, сам того не заметив. Это была редкая улыбка без Клары Исааковны. Он запоминал всё необычное.
— Я приеду в понедельник вечером, — продолжила она. — Поезд в пять. Не нужно ждать меня у вокзала. Ты должен спать. Это не совет.
— Физиология, — ответил Громов.
— Физиология, — согласилась она. — Спи, Александр Петрович. Завтра будет новый день. Дни всегда приходят. Это их единственное достоинство.
Она положила трубку. Громов слушал долгий, монотонный гудок, похожий на синусоиду. Затем он положил трубку и посмотрел на телефон, на ели за окном и на дневник погоды на столе.
Он встал, подошёл к шкафу. Старый шкаф с зеркальной дверцей отражал его лицо: высокое, седое, с чертами, напоминающими дерево. Громов открыл шкаф и достал ежедневник Павла Андреевича. Милиция разрешила его забрать или просто не заметила. Они искали улики, а ежедневник был всего лишь жизнью, записанной мелким почерком.
Громов сел за стол и открыл ежедневник на последних страницах. Пятница, 11 августа:
*10:00 — АТС. Институт. Секретарша сообщила, что В.И. взяла отгул. Это странно. Она не брала отгул с 1970 года.
12:00 — Обед. Суп из пакетированных овощей. Вкус химический, но съедобный.
14:00 — Кабинет. Читал «Оптику». Страница 47. Аномалия бумаги. Нужно проверить.
18:00 — Зашёл к В.И. Она нервничала. Пролила чай на книгу — на «Математические начала». Я успокоил её, сказав, что бумага выдержит. Она ответила: «Не бумага, боюсь». Но не объяснила, что имела в виду.
21:00 — Читал «Оптику». Обнаружил аномалию на странице 47. Бумага другой толщины, без водяного знака. Значит, это не оригинал? Но я покупал её у коллекционера. Нужно проверить.
22:30 — Записал: «В.И. — проверить. Не верится».*
Громов перечитал запись несколько раз. «В.И. — проверить. Не верится». Кто такая В.И.? Виктор Ильич? Валентина Игоревна? Владимир Иванович? В посёлке было семь В.И. по инициалам, в институте — четырнадцать. Громов не знал, о ком писал Павел Андреевич, и не понимал, почему он не верил. В то, что В.И. взяла отгул? Что В.И. нервничала? Что В.И. — не тот, за кого себя выдавал?
Он закрыл ежедневник, положил его на стол и посмотрел на него, как на частицу в камере Вильсона. Не понимая, что это такое, но осознавая его важность. Потому что оно оставило след.
Затем он взял дневник погоды и дописал в примечаниях:
Он плотно закрыл дневник и поставил его на полку между «Атласом облаков» Говарда и «Справочником по барометрии» 1932 года. Завтра он снова откроет его. Завтра будет новая температура, новое давление, новый запах. А сейчас — ночь.
Он лёг на кровать. Она была узкой, с матрасом, который прогибался в середине, как график функции с максимумом. Громов хорошо знал эту функцию. Он спал на этой кровати двадцать два года. Знал, где матрас прогибается, и всегда ложился ближе к краю, где он был плотнее. Клара Исааковна тоже знала о провисании и спала справа. Они никогда не обсуждали это. Незачем.
Он посмотрел в потолок. Белый, с трещинкой в углу, появившейся после засухи 1968 года. Громов знал эту трещинку, измерял её каждый год рулеткой, которую Павел Андреевич подарил ему в 1961-м. Сейчас трещинка была четыре сантиметра, в прошлом году — три и восемьдесят пять. Рост — полтора миллиметра в год. Энтропия в действии, но медленно. Настолько медленно, что её почти не замечаешь.
Он закрыл глаза и прислушался. Тишина не была абсолютной — всегда есть звуки. Скрипела кровать, за окном шуршали еловые ветки, гудел холодильник на кухне, словно старый мотор. Громов слушал и думал, что смерть Павла Андреевича — это не мгновение, а процесс. Как остывание чая, рост трещины или изменение давления перед дождём. Он не знал, когда этот процесс начался, но понимал, что его не остановить.
Энтропия необратима, но порядок можно восстановить. Не полностью, но достаточно.
Сначала он погрузился в дремоту, где мысли плыли, как облака, и он не мог ими управлять. Затем сон без сновидений. Громов редко видел сны и считал их шумом, который мозг фильтрует. Сегодня шума не было. Была только тишина, в которой медленно угасал запах липы, оставленный Кларой Исааковной.
За окном, в просвете между елями, вспыхнула звезда. Одна, яркая. Громов её не видел — он спал. Но она существовала, как и всё остальное, независимо от наблюдателя.
Глава 4. Страница сорок семь
Утро было тихим, словно лаборатория в понедельник. Громов шёл по дорожке из красного кирпича, но сегодня её вид изменился — она стала мокрой, тёмной и почти бордовой от влаги. Ночной туман окутал траву плотным одеялом, а кирпичи покрылись мхом, придавая дорожке вид живого организма. Громов шагал медленно, будто осознавая, что мёртвые не бегут, но и не спешат. Они ждут своего часа.