Евгений Павлов – Чай в четыре (страница 4)

— Читали Ньютона? — спросила Валентина.

— Читал, — ответил Громов. — Он ошибался в оптике. Но ошибался системно, а это важнее, чем быть правым случайно.

— Ошибался? — подняла бровь Валентина. — В чём?

— Он думал, что белый свет — это смесь семи цветов. А это не смесь. Это разложение. Когда что-то убираешь, а не добавляешь. Ньютон убирал, но считал, что добавляет. Это... — Громов задумался, подбирая слово, — как думать, что смерть — это прибавление, а не убавление.

Она смотрела на него, не моргая. Три, четыре, пять секунд.

— Вы странный, Александр Петрович, — заметила она.

— Это описание, а не диагноз, — ответил Громов.

Она фыркнула, почти как Виктор Петрович, но тише, мягче. Смех, который она позволяла себе редко. Громов запомнил его, запоминал всё редкое.

Он открыл книгу на странице сорок семь. Между страницами лежала вырезка из «Литературной газеты». На обороте карандашом крупным почерком Павла Андреевича было написано: «Завтра всё расскажу П».

Валентина Игоревна смотрела в окно, будто не замечая записку. Громов не мог понять, действительно ли она её не видит или просто притворяется. Он не знал, как это интерпретировать, и мог только фиксировать происходящее.

— Партком? — произнёс он вслух, обращаясь скорее к самому себе, чем к ней. Вопрос звучал скорее риторически, как будто он размышлял вслух, а не ожидал ответа.

Павел Андреевич явно не был партийным. Значит, речь идёт о Петровиче? Но Громов знал, что Павел Андреевич вряд ли стал бы писать о себе столь неопределённо. Значит, другой человек с инициалом «П.»? Громов мысленно перебрал всех «П.» в посёлке. Павлов — сторож на складе, который злоупотребляет алкоголем. Петровых — две семьи: одна старая, другая молодая. Прохоровы — уехали в Ташкент в прошлом году. Но никто из них не подходил. Никто не был тем, кому Павел Андреевич мог бы доверить «всё».

«Всё» — это слишком много. «Всё» — это тяжело. «Всё» означало полное доверие, большее, чем к самому себе. Громов задумался, кому Павел Андреевич мог доверять настолько. Он был уверен, что знает ответ, но записка ставила его в тупик. Возможно, он знал, но забыл. Или, может быть, не хотел помнить.

Он отложил записку, решив, что сейчас не время для размышлений. Время для этого придёт позже. Сейчас же нужно было заняться вареньем, чаем и, конечно, Валентиной Игоревной, которая сидела напротив и делала вид, что не замечает его дрожащих рук.

— Двадцать лет живёте здесь? — спросил он, бросив взгляд на брешь в заборе.

— Пятнадцать, — поправила она. — С тех пор, как Петрович сломал забор снегом зимой шестьдесят первого. Мы тогда шутили, что забор старше нас всех и решил уйти на покой. Но снег был слишком тяжёлый и мокрый. Он ломает всё: деревья, провода, заборы... И иногда даже то, что держит людей вместе.

Громов кивнул. Он хорошо помнил тот снег. Февраль шестьдесят первого. Деревья трещали, как ружья. Павел Андреевич тогда сказал: «Снег — это энтропия в твёрдом виде. Он ломает, потому что не умеет гнуться». И добавил: «Как люди».

— Дети бегают? — спросил Громов.

— Да, бегают все. Это же не дыра в заборе, а путь. Короткий. Мы все ищем быстрые дороги, даже если знаем, что они ведут не туда. Мой внук Дима, сын дочери, которая в Москве, каждый день бегает туда за яблоками. Павел Андреевич разрешал. Говорил: «Пусть бегает. Яблоки для тех, кто двигается». А я возражала: «Павел Андреевич, яблоки для тех, кто ест». Он отвечал: «Валентина Игоревна, те, кто бегает, всегда начинают есть. Это закон природы». Он всегда всё объяснял законами и формулами. Даже варенье.

Она посмотрела на варенье в своей чашке. Густое, красное, оно переливалось в свете окна. Громов взглянул на брешь. Она была широкой, около полутора метров, и через неё был виден огород Виктора Петровича: грядки, помидоры, тяпка, воткнутая в землю, и что-то белое, маленькое, лежащее у края бреши. Громов не мог разобрать, что это, но запомнил.

Они сидели молча. Чай остывал, варенье стояло на столе, прикрытое крышкой. Громов знал, что Валентина Игоревна сама не откроет банку — это было бы неприлично. Он должен был это сделать. Он открыл банку. Сладкий аромат смородины наполнил комнату, смешавшись с запахом чая и старого забора.

— Вкусно, — сказал Громов.

— Очень, — отозвалась Валентина Игоревна. — Как будто прощание, которое ещё не сказали.

Она поправила кардиган, но пуговица осталась расстёгнутой, и направилась к двери. На пороге обернулась.

— Александр Петрович, если найдёте, кому рассказать — расскажите. Павел Андреевич заслужил, чтобы его услышали. Даже если уже поздно.

Громов молчал. Он смотрел на брешь, на тяпку, на что-то белое, на варенье в банке, которое уже остыло, и на записку, спрятанную между страниц.

Завтра Павел Андреевич ничего не расскажет. Потому что мёртвые не говорят. Но оставляют записки. А записки — это тоже информация. Энтропия необратима, но информация сохраняется.

Громов допил чай. Очень сладкий. Как ложь, которую ещё не назвали ложью. Он встал и подошёл к окну. Стекло было холодным, вечернее солнце уже не грело его, но оно помнило тепло. В стекле отражался Громов — полупрозрачный, на фоне огорода, тяпки и бреши. Он выглядел старым. Не из-за возраста — ему было шестьдесят два, что для физика считалось зрелостью. Но в этом отражении он казался старым, потому что рядом стояла смерть. Она старит не тело, а взгляд.

Валентина Игоревна молчала. Смотрела в окно, но не на своё отражение, а на брешь, на тяпку и на белое у бреши. Громов не спрашивал, видит ли она. Знал, что видит. Она видела всё, просто не всегда говорила.

Чай в чашке остыл. Громов не заметил, когда. Остывание, как и смерть, момента не имеет. Есть только до и после. Сейчас было после. После чая, разговора и слов Валентины Игоревны о коротких дорогах. Громов знал, что они всегда оказываются длиннее, но всё равно шёл по ним. Как и все.

Глава 3. Дневник погоды

Дорога от участка номер семь до участка номер три обычно занимала двенадцать минут. Громов шёл семнадцать. У магазина «Продукты» он остановился, но не зашёл. Окно было тёмным, за ним виднелись пустые ящики из-под огурцов. Завтра, в воскресенье, магазин откроется в девять утра. Сейчас он спал, как и весь посёлок.

Громов продолжил путь. Его участок номер три находился на краю — ближе к лесу и дальше от реки. Дом, построенный в пятьдесят четвёртом году, был деревянным. Высокое крыльцо с тремя ступенями скрипело по-разному в зависимости от погоды. Сегодня оно издавало влажные звуки, будто древесина пила воду. Громов поднялся на крыльцо, достал из кармана латунный ключ с номером «3» на кожаном брелоке и открыл дверь.

Дом пах воском и липовым цветом — это был запах Клары Исааковны, хотя её не было. Она уехала в Москву на три дня: концерт в Доме композиторов и визит к дочери. Громов знал, что вернётся в понедельник, потому что вчера утром она сказала об этом, а он записал в дневник погоды: «К.И. уезжает в Москву. Три дня. Тишина». Но тишина была не такой, как он ожидал.

Громов повесил пальто на деревянную вешалку у двери. Она была самодельной, с шестью крючками в виде скрипичных ключей. Клара Исааковна сделала её, когда ещё играла в оркестре, в пятьдесят девятом году. Громов всегда вешал пальто на второй крючок, потому что первый предназначался для её пальто. Когда она уезжала, он не нарушал порядок. Но это было не суеверие, а скорее инерция системы, которая сопротивляется изменениям.

Кухня была маленькой, с окном, выходящим на север. На столе стояла чашка — вчерашняя, с остатками чая, которые превратились в тёмное пятно. Громов не помыл её, потому что Клара Исааковна попросила: «Не мой, я утром». Он послушался. Теперь он смотрел на чашку и думал, что все остатки — это информация, даже чайный осадок, особенно чайный осадок.

Он налил воды в чайник и поставил его на газовую плиту. Плита была старая, с ручкой, которую нужно было повернуть дважды: сначала до щелчка, затем ещё чуть-чуть, чтобы появилось голубое пламя. Процедура была знакома Громову так же хорошо, как закон сохранения энергии. Он повернул ручку, раздался щелчок, и появилось голубое пламя. Вода начала нагреваться.

Пока вода закипала, он достал дневник погоды — толстый альбом в твёрдом переплёте, который назывался «Журнал наблюдений». Он купил его в книжном магазине на Ленинском проспекте в сорок девятом году. На обложке золотыми буквами, уже стёршимися временем, была надпись. Внутри страницы были разделены на колонки: дата, температура, давление, ветер, облака и запах. Громов вёл этот дневник каждый день, без пропусков, с сорок девятого года. Даже когда он был в командировке, он звонил Кларе Исааковне, и она делала записи за него. За двадцать семь лет накопилось девять тысяч восемьсот пятьдесят пять страниц. Это было больше, чем любой из его научных трудов, и, возможно, даже важнее.

Громов открыл сегодняшнюю страницу. Вчерашняя запись была сделана утром, перед поездкой на участок номер семь:

14.08.1976. Суббота. Температура +18. Давление 749 мм рт. ст. Ветер юго-западный, 3 м/с. Облака: слоисто-кучевые, низкие, серые. Запах: 7Б — дождь, смешанный с запахом жжёного листа. Примечание: К.И. уезжает в Москву на три дня. Тишина.

Громов взял ручку — чернильную, с пером, которое точил сам бритвой Клары Исааковны, — и дописал: