Евгений Павлов – Чай в четыре (страница 6)

В кабинете пахло по-другому. Ночная влага вытеснила запах табака «Казбек», оставив лишь тонкий призрак аромата. Громов вошёл внутрь. Милиция ушла, оставив за собой лишь верёвочки с табличками на дверях. Громов снял их и бросил на стол.

Оказавшись в центре комнаты, он остановился. Кресло «Венское» было на месте, но кто-то вернул его в исходное положение — спинка теперь была параллельна стене. Громов посмотрел на верхнюю дугу спинки. Лак оказался потёрт — тонкие параллельные полосы с белыми волокнами. Пенька. Он не стал касаться их, просто запомнил.

Громов взглянул на компас. Стрелка указывала на ноль градусов. Это была информация о равновесии. Кто-то вернул кресло на место — возможно, милиция, Андрей или само кресло, словно маятник, вернулось к положению наименьшей энергии.

Он достал рулетку из левого нижнего ящика стола. Это была старая, советская модель с жёлтой лентой и красной кнопкой фиксации. Громов измерил расстояние от спинки кресла до стены — шестьдесят два сантиметра. В прошлый четверг было так же. Кресло стояло на месте. Значит, сдвиг в пятнадцать градусов, который он заметил, был не от кресла. Это был сдвиг чего-то другого.

Громов достал лупу. Она лежала в правом верхнем ящике в футляре из вельвета. На футляре были вышиты инициалы: «А.П.Г. 1961». Громов вспомнил, как Павел Андреевич подарил ему лупу. Они пили чай, и Павел Андреевич вдруг достал футляр. «Это для тебя, — сказал он. — Ты смотришь на мир слишком крупно. Иногда нужно приблизить». Громов ответил, что лупа не для физика, но Павел Андреевич возразил: «Формулы — тоже лупа. Просто с отрицательным фокусным расстоянием».

Громов открыл «Оптику» на странице сорок семь. Капля, как и вчера, была там, но теперь она изменилась — стадия три. Капли подсохли, центр стал темнее, почти чёрным. Громов поднёс лупу. Капля превратилась в пейзаж: края — холмы, внутри — равнина, а в центре — озеро. Но на краю, где холмы встречались с равниной, он заметил что-то ещё. Не пыль. Пыль блестит, отражает свет, а эти частицы были матовыми и красноватыми.

Громов сдвинул лупу, и частицы последовали за ней. Они были на странице, а не на стекле. Он приблизил лупу. Частицы приобрели форму — неровные, угловатые. Громов замер. Он знал, как выглядит засохшая кровь под лупой. Он видел это в институте, в коллекции геологических образцов. Кровь под лупой структурирована — тельца, плазма, границы. Эти частицы напоминали тельца, но были меньше.

Громов отвёл лупу и посмотрел на каплю невооружённым глазом. Это была просто капля — коричневая, подсохшая, ничем не примечательная. Но под лупой она превратилась в карту того, что произошло, когда капля падала. Громов посмотрел на пальцы Павла Андреевича. Они были сложены на подлокотниках, как вчера. Но на указательном пальце правой руки он заметил свежую царапину. Тонкая, как от бумаги или стекла. Вчера её не было. Или он не обратил внимания. Сейчас, при свете утра, царапина была видна. Свет падал под углом, отбрасывая тень. Значит, Павел Андреевич порезался. Капля — его кровь. Он открыл книгу, порезался, капля упала на страницу или трогал книгу раньше, и капля попала. Громов не знал последовательности, но знал, что капля и царапина связаны.

Громов посмотрел на книжный шкаф у северной стены. На левой дверце виднелась тонкая трещина. Он заметил её вчера, но не рассматривал. Сейчас он подошёл ближе и достал лупу. Трещина начиналась у ручки и шла вверх, к углу, изнутри наружу. Громов вспомнил, что изучал распространение трещин в кварце для лекции по минералогии. Он знал, что такая трещина могла появиться, если кто-то тянул дверцу на себя, а не бил по ней. Значит, дверца была заперта, и кто-то пытался её открыть.

Громов отошёл от шкафа и окинул кабинет взглядом. Всё было на месте: стол, кресло, шкаф, окно, самовар. Но всё казалось немного сдвинутым, как после прохождения кометы, когда орбиты планет остаются прежними, но параметры меняются. Он сел в «Венское» кресло, которое тихо скрипнуло, будто узнало его. Громов посмотрел на стол, на «Оптику», на каплю и на мир, который стал другим.

Вчера он думал, что Павел Андреевич умер от несчастного случая. Но сегодня он понимал, что это был не случай. Он открыл «Оптику» на странице сорок семь и увидел диаграмму преломления света в призме. Луч входил прямым, белым и невидимым, а затем преломлялся на границе стекла и призмы. Свет состоял из лучей разной окраски, которые отклонялись по-разному. Громов знал эту диаграмму наизусть, он рисовал её на доске в пятьдесят восьмом. Сейчас Павел Андреевич лежал в соседней комнате — или уже в морге — Громов не знал, как быстро работают службы в субботу. Но диаграмма была здесь, на странице сорок семь, и луч всё ещё преломлялся.

Громов закрыл книгу не резко, а спокойно. Переплёт был тёплым от его рук. Он поставил книгу на стол ровно, параллельно краю, и встал. Подойдя к окну, он увидел утренний туман, который лежал на огороде, яблоне и заборе, скрывая всё за собой. Туман был не ночным, а утренним — белым и воздушным. Громов знал, что это не отсутствие видимости, а присутствие воды в воздухе, которая преломляла свет и делала мир мягким. Он стоял у окна и смотрел, как туман поднимается, открывая огород и яблоню. Через полчаса туман рассеется, и мир станет видимым, но не понятным.

Громов записал в блокнот: «Капля — стадия 3. Состав неизвестен. Требуется анализ. Царапина на пальце свежая. Трещина на шкафу изнутри наружу. Направление трещины = направление открытия. Кресло возвращено в исходное состояние. Кем — неизвестно. Утренний туман. Видимость — двести метров. Запах: мокрая трава, пепел, старая бумага. Примечание: лупа работает. Фокусное расстояние не изменилось с 1961 года». Он закрыл блокнот, положил его в карман и вышел из кабинета. Дверь захлопнулась тихо, без щелчка замка.

Громов шёл по дорожке из красного кирпича, влажной и тёмной. Туман поднимался, а солнце пробивалось сквозь облака, делая свет равномерным. Он шёл медленно, чтобы заметить то, что ускользает, когда бежишь. На крыльце он увидел сухой скрученный чайный лист, тот самый, что был под столом вчера. Милиция, наверное, его вытряхнула или ветер унёс. Громов поднял лист и положил его в карман, рядом с блокнотом. Всё, что оставляет след, заслуживало внимания.

Туман рассеивался, дорожка становилась светлее. Впереди начинался посёлок, где уже просыпались люди: кто-то топил печь, кто-то ставил молоко на плиту, кто-то кашлял, открывая окно. Громов слышал всё это, но не спешил. Он шёл семнадцать минут вместо двенадцати, потому что понедельник — это день, когда время течёт иначе, медленнее, как остывающий чай.

Глава 5. Расписание на столбе

Магазин «Продукты» стоял на перекрёстке двух дорог, которые называли «красной» и «большой». Хотя красная дорога была охристой, а большая — всего на полметра шире, именно они давали посёлку особое ощущение. Магазин построили в пятьдесят третьем году из кирпича. У него было одно окно, которое летом открывали, чтобы продавать мороженое «Эскимо». В жестяном ящике его охлаждали солёной водой.

В середине августа ящик был пуст. Вода высохла, оставив белый налёт, похожий на известковый осадок. Громов шёл по «красной» дороге мимо участка номер пять. Там росла черёмуха, которая появилась в пятьдесят седьмом году. Никто не знал, почему она выросла, но все решили, что это знак. Каждый май черёмуха цвела, наполняя посёлок своим ароматом на три дня. Затем запах улетучивался, как забытое обещание.

Сейчас черёмуха не цвела. Громов прошёл мимо, чихнув. Это было редко для него — чихал он только в мае и середине августа, когда пыльца достигала пика. Громов записывал это в дневник погоды: «Чих — индикатор. Пыльца >порог». Порог он не знал, но интуиция подсказывала: между «немного» и «много».

Магазин был открыт. Деревянная дверь с колокольчиком на ручке издавала приглушённый звук, как будто кто-то обмотал язычок тряпкой. Громов знал, что это сделала продавщица Зинаида Петровна в шестьдесят девятом году. Она считала, что звонок раздражает, а покупателей — нет.

Громов вошёл. Внутри пахло мукой, сахаром и моющим средством. Зинаида Петровна каждое утро мыла пол в семь часов, до открытия магазина. Деревянный пол был дощатым, с щелями, через которые виднелся земляной подпол. Громов знал, что там живут две-три крысы, появившиеся в шестьдесят пятом году. Зинаида Петровна кормила их хлебными крошками, считая их своими «часами». Если крысы молчали — значит, ночь, если шуршали — день. Громов не знал, работают ли крысы как часы, но верил, что Зинаида Петровна верила в это.

— Александр Петрович, — сказала она, не оборачиваясь, перебирая яйца. Они были деревенскими, с разными скорлупами — белыми, коричневыми, с пятнышками. Зинаида Петровна знала каждое яйцо, хотя не ела их из-за аллергии.

— Это от Рыжей курицы, — она показала на коричневое яйцо с тёмным пятном. — Рыжая курица несёт раз в три дня, но с пятном. Это её «подпись». Громов не знал, есть ли у кур «подписи», но верил, что Зинаида Петровна не врёт.

— Зинаида Петровна, — сказал Громов, — хлеб.

— Батон или буханку?

— Батон, вчерашний.

— Вчерашний — это не просто хлеб, а хлеб с историей, — Зинаида Петровна достала батон — длинный, серый, с хрустящей корочкой.