Евгений Павлов-Сибиряк – Нечисть, нежить и неведомые твари. (страница 3)

Асхэт абый рассказывал, что милиция потом приезжала еще несколько раз. От них он узнал, что, согласно результатам экспертизы, погибший был задушен. Однако кто и каким образом это сделал, так и не смогли понять. Следователь, сухой, педантичный капитан, говорил тогда, сжимая переносицу: «По всем законам физики, его не мог никто убить. Но он убит. Значит, законы здесь другие». От места, где был найден полушубок, до места своей гибели человек двигался, словно в шоковом состоянии, не бежал, а шёл, не замечая, что на ноге валенка нет. При этом валенки были не мягкие, как делают все местные, а жесткие, фабричного изготовления. Личность погибшего так и не была установлена, из местных никто не пропадал, в криминальных базах не числился. Что чужак искал посреди ночи в священной роще – неизвестно. Он пришёл из ниоткуда и ушёл в ничто, оставив после себя лишь неразрешимую головоломку.

Была версия, что на него напала рысь, спрыгнув с дерева. Однако эта дикая хищная кошка в тех краях не водится, да и следов вообще никаких животных не нашли не только в самой роще, но и вокруг неё. Погода за несколько дней до гибели неизвестного и после, стояла хорошая, ясная, снегопада, метелей не было, поэтому замести следы преступника не могло. Снег был идеальным холстом, и на нём была нарисована лишь одна история – история одинокой агонии неизвестного.

Версия нападения огромной хищной птицы тоже отпала: должны же были остаться следы острых когтей, перья, характерные отпечатки на снегу в тех местах, где проходила борьба погибшего с напавшим? Но ничего не было найдено. Да и никто никогда не слышал, чтобы птицы кого-то душили. В общем, получалось, что какой-то бесплотный злыдень лишил человека жизни, не оставив никаких следов. Совсем никаких! Убийца был невидимкой. Или убийцей было само место.

Асхэт абый потом не раз бывал в той марийской деревне, общался с местными, так они твёрдо уверены, что в этом загадочном случае не обошлось без духа-хранителя священной рощи, который защитил от чужака святыню. Об этом могла бы рассказать последняя кова-влак (бабка-знахарка), которая туда всегда раньше ходила обряды исполнять, да только вот она давно, еще в середине шестидесятых годов, померла. После этого рощу никто из местных не посещает. Она стала ещё более священной – и ещё более страшной. Местом, где можно остаться навсегда. Гибель неизвестного так и осталась загадкой. Татарская деревня, из которой выехал Асхэт абый, называлась Аксай, более тридцати лет её уже нет. А как называлась марийская, не знаю. По молодости лет не уточнял. Исчезли деревни, умерли люди. Осталась лишь священная роща и неразрешимый вопрос: с чем боролся неизвестный погибший?

Это уголовное дело – классический пример того, как сталкиваются два вида правды. Правда криминалиста, требующая материальных следов, и правда земли, основанная на иных, древних законах. Незнакомец пришёл в священную рощу ночью, с лопатой. Это был акт вторжения, осквернения. Места силы, особенно те, что хранят память древних культов, не прощают такого. Версия местных о духе-хранителе – не суеверие, а метафора, вмещающая в себя то, что не может вместить следственный протокол. Убийца не оставил следов, потому что убийцей была сама атмосфера места, сгустившаяся до физического воздействия. Паника, вызванная чем-то ужасным (возможно, незнакомец откопал не то, что искал), могла вызвать спазм сосудов, остановку сердца – но как объяснить кровоподтёки на шее и сорванный ноготь? Это следы борьбы с реальным физическим воздействием. Возможно, в состоянии крайнего ужаса погибший сделал это сам себе. А возможно, существуют формы защиты, которые мы, с нашим рациональным мышлением, не в силах не только объяснить, но даже и корректно описать. Эта история – не про убийцу. Она про границу. Границу между нашим миром и тем непознанным, что было здесь до нас и останется после. Чужак перешёл эту границу с лопатой в руках. И граница ответила. Ответила так, что не осталось даже следов для нашего понимания, лишь – идеально чистая, немая гладь снега и ужас в застывших глазах, смотрящих в небо, которое ничего не объясняет.

Рассказ написан по таинственной истории, которой поделился читатель с ником ТАСС уполномочен заявить.

Таинственный душитель

Вот и я решилась рассказать про страшный случай из моего далёкого детства. Чем дольше живешь, тем больше понимаешь – хранятся в нашей памяти воспоминания о событиях, которые время не лечит, не притупляет. Они не тускнеют, не уходят в песок забвения, а остаются навсегда – острые, как мелкий осколок стекла, застрявший глубоко в ладони. Сколько лет прошло, а я всё помню тот страшный день до мельчайших подробностей. Запахи, звуки, свет, тяжесть в груди. И каждый раз, когда всплывает это жуткое воспоминание, меня пробирает дрожь. Холодная, липкая, идущая изнутри. До сих пор не знаю, с чем столкнулась тогда. Кто напал на меня, находящуюся в полудрёме, в собственном доме, средь бела дня.

Это случилось летом 1977-го. Самое начало августа, время сенокоса. Погода стояла сухая, жаркая, но пригодная для полевых работ. Мы, подростки, и те, кто постарше, с раннего утра, пока держалась прохлада, выходили из деревни в поля, за околицу. Трудились. Помогали взрослым убирать сено. Душистое, из разнотравья, оно сохло быстро, и надо было успеть, пока дожди не пролили.

Работали споро, с шутками. В полдень, когда солнце начинало печь нещадно, за нами приезжал дед Пантелей – старый колхозный конюх, балагур и весельчак, каких еще поискать надо. Он правил телегой, запряжённой смирной лошадёнкой по имени Зорька. Телега подпрыгивала на ухабах, мы, человек десять ребятни, сидели на свежем сене, галдели, хохотали, а дед Пантелей травил разные байки. Мы знали, что половина из них – выдумки, но слушать любили. До деревни добирались минут за тридцать, и это было для нас хорошее время дня.

Мне тогда было четырнадцать. Возраст, когда уже не ребёнок, но ещё и не взрослый. Когда тело наливается силой, а душа остаётся открытой, доверчивой.

В тот день я, как обычно, вернулась с поля. Усталая, пропахшая потом и травой, но довольная. Мама уже накрыла на стол. Мы пообедали, поговорили о всякой всячине. Отец ещё был в поле, ему мама собрала корзинку с перекусом – хлеб, сало, лук, овощи, вареные яйца, крынку холодного кваса, прикрытую тряпицей.

До выхода на работу еще оставалось время, и я решила вздремнуть. У нас в доме были просторные сени – длинное помещение между улицей и избой, этакий коридор, где хранилась разная утварь, висела рабочая одежда, стояли кадки с соленьями. В сенях было три двери, одна по центру вела в избу, с левой стороны – на веранду, откуда можно было выйти во двор. А справа за третьей дверью имелась небольшая комнатка – махонькая, с узким оконцем, выходящим в палисадник. Там стояла старая панцирная кровать, накрытая покрывалом, тумбочка, да на стене весело обшарпанное зеркальце. Летом это было лучшее место для отдыха: в комнатке царили прохлада и тишина, пахло сухими травами, развешанными под потолком. Я зашла туда, прикрыла за собой дверь. На щеколду закрывать не стала – зачем? Дома только свои, чужих нет. Легла, вытянулась, и сон пришёл сразу, накрыл тёплой волной.

Сколько проспала – не знаю. Но проснулась внезапно. От удушья.

Это было не сновидение, не кошмар, от которого можно отмахнуться. Это было физическое, абсолютно реальное ощущение: на меня навалилось что-то большое, тяжёлое. Всей большой массой. Я не могла пошевелиться. Чьи-то пальцы – сильные, жёсткие – сдавили горло. Душили. Целенаправленно, безжалостно.

Я открыла глаза. В комнатке было почти темно, тусклый свет сочился только из-за занавески на оконце. Ничего не видно. Только темень, давящая со всех сторон, и эта тяжесть на всём теле, боль на шее. Я попыталась закричать. Рванулась всем телом, забилась – бесполезно. Лёгкие горели, в ушах зашумело, а из горла вырывался только тихий, сиплый хрип. Я не слышала собственного голоса. Только стук собственного сердца, бешеный, вырывающийся из груди.

Мысль была одна: сейчас этот гад меня задушит. Сейчас всё кончится. Перед глазами поплыли цветные круги – жёлтые, красные, потом чёрные. Я стала проваливаться куда-то в тёмную, вязкую глубину. И в этом отчаянии, уже на грани потери сознания, я взмолилась. Не Богу – маме. Мысленно, из последних сил: «Мама! Выйди! Спаси!»

И случилось чудо.

Дверь в мою комнатку отворилась. В проёме возник силуэт – мама. И в ту же секунду я увидела, как мимо неё, в щель между дверью и косяком, выскользнуло нечто. Высокое, выше человеческого роста. Лохматое, покрытое чёрной, длинной шерстью. Оно протиснулось в щель, словно было бесплотным, метнулось через сени и исчезло за проемом второй двери, что вела на веранду. Просто растворилось в воздухе, на пороге, на свету.

Мама вскрикнула. Коротко, пронзительно, как кричат от внезапного, невыносимого ужаса. Она инстинктивно отшатнулась, прижалась к косяку, а потом бросилась ко мне.

Тяжесть, душившая меня, исчезла мгновенно. Я села на кровати, хватая ртом воздух, жадно, судорожно. Лёгкие работали как кузнечные мехи. Мама прижала меня к себе, гладила по голове, целовала, шептала что-то. Я тряслась всем телом, и не могла остановиться.