Евгений Миненко – Сатанизм настоящий (страница 32)
«не сейчас, отстань»,
«мне некогда»,
«потом»,
или просто пустые глаза, в которых его нет.
Для взрослого – мелочь.
Работа, усталость, мысли, свои драмы.
Для ребёнка – обрушение вселенной.
Он пришёл не просто с бумажкой.
Он принёс себя – как есть.
И столкнулся не с «немного грустью» и не с «немного занятостью».
Он столкнулся с отсутствием контакта.
Любовь, которая была воздухом,
вдруг стала прерывистой.
Не просто «иногда рядом, иногда по делам».
А «иногда ты есть, иногда ты как мебель».
Там, где раньше было:
«я – и со мной есть кто-то»,
рождается новая формула:
«меня можно не замечать.
Меня можно не выбирать».
5. Холод как форма смерти
Ещё глубже режет не наказание, а холод.
Когда ты плачешь,
а к тебе подходят с ровным, выключенным лицом:
– «успокойся».
– «хватит истерики».
– «иди к себе».
– «поплачь в комнате».
Или не подходят вовсе.
Внутри ребёнка боль – как пожар.
Ему нужен не результат «тише»,
ему нужен кто-то живой рядом.
Когда вместо живого присутствия – стена,
мир внутри делает страшный вывод:
«мою боль нельзя показывать.
С нею я остаюсь один».
Боль + одиночество = ядро страха.
Не просто «мне было неприятно».
А:
«когда мне плохо – мир от меня отворачивается.
Значит, моя уязвимость – опасна.
Показывать её = снова умереть».
Это решение не формулируется словами.
Оно впечатывается в мышцы, в дыхание, в взгляд:
«не плачь»,
«не проси»,
«не доверяй»,
«не раскрывайся до конца».
Так начинает рождаться разрыв с глубиной:
та частью тебя, которая чувствует всё целиком.
6. Как страх входит в трещину
Трещина уже есть:
мир не всегда откликается,
любовь не всегда рядом,
тепло может исчезать.
В эту трещину начинает стекать то,
что позже станет твоей базовой программой:
«Со мной что-то не так».
Если взрослый отдалился, накричал, отвернулся,
ребёнок ещё не может подумать:
«он сам ранен».
«он устал».
«он не умеет по-другому».
Он решает проще:
«дело во мне.