Евгений Милютин – Русские люди и мысли от Рюрика до Николая II (страница 3)
«Во II–IV вв. н. э. на огромном пространстве Северного Причерноморья складывается полиэтничная, поскольку она включала и сарматский, и готский, и славянский компоненты, Черняховская культура. Черняховцы испытали огромное влияние римской цивилизации, большая часть использовавшихся в этом ареале изделий довольно точно следовали образцам позднеримской провинциальной культуры. В захоронениях этой культуры встречаются и римские монеты, и римские украшения, римские изделия из стекла и глиняные подражания стеклянным сосудам, и, конечно, римская, провинциальная по своему типу лощеная керамика. Перемежающиеся захоронения готов, сарматов, славян наводят некоторых исследователей на мысль о смене родовой общины на территориальную. Это согласуется и со свидетельствами высокого уровня земледелия (сошники тяжелого типа с плужным ножом для вспашки целины), а также высокоразвитых ремесел — металлургического, ювелирного, гончарного и др.». [23; С. 37]
Это еще не русская история, но для рассказа о русской истории, которая вскоре развернется на той же территории, важно сделать следующее предварительное замечание.
Во многих исторических случаях благоприятные природно-климатические условия способствовали не только росту совокупного прибавочного продукта в виде высоких урожаев, но и развитию широкого спектра неземледельческих занятий и появлению городов, созданию вокруг городов цивилизаций с особым укладом жизни, отличающимся от крестьянского.
Цивилизации Востока, будучи в начале земледельческими, по мере развития становились городскими. Плодородие Италии породило не вечную деревню, а Вечный город.
Но вот, что бросается в глаза в Поднепровье: ни одна из процветавших здесь земледельческих культур не достигла стадии цивилизации.
Трипольский случай особенно поразителен. Развиваясь две с половиной тысячи лет беспрепятственно, эта богатейшая культура совершенно застыла в своем сладком начале. Рим, выйдя за пределы земледелия, за тот же срок опутал Европу сетью дорог, соединявших многочисленные городские центры, пережил расцвет и упадок философии, и стал христианством.
В других более понятных случаях земледельческие культуры Поднепровья могли быть слишком рано сметены волнами азиатских кочевников, как это произошло с черняховской культурой – последней по времени попыткой наших южных соседей въехать в историю на зерне и пиве.
Но не пиво и зерно создают государства, строят города, набирают армии или возводят храмы. Авторами и движущей силой истории выступают люди.
Людьми же управляет их психика. Крупный историк русского земледелия Л. В. Милов рассуждал о природе крестьянского мировоззрения.
«Главной отличительной чертой прошлой деятельности человека в области земледелия является почти полное отсутствие контроля непосредственного производителя над ходом производственного процесса, происходящего в форме биологического развития растений, а также бессилие человека в создании оптимальных климатических условий для этого развития. Отсюда проистекает чрезвычайно слабая взаимозависимость между вложением труда и интеллекта в земледелие, с одной стороны, и результатами этой деятельности в виде урожая тех или иных культур или продуктивности земледелия в целом, с другой.
Эта корреляция имеет тенденцию увеличиваться лишь в масштабе громадных хронологических периодов, поскольку механизм резких и неожиданных для человека колебаний погодных условий и их влияния на те или иные моменты земледельческой практики проясняется для земледельца лишь в итоге преемственности многовекового опыта, накапливаемого десятками поколений непосредственных производителей в виде бесконечной череды удач и бедствий сельского хозяйства.
Этот громадный человеческий опыт и есть основа культуры земледелия. Своеобразие реализации этого опыта заключается в том, что он предстает перед каждым поколением крестьян-земледельцев в императивной форме традиции и обычая. Эта императивность проистекает из несоизмеримости масштабов жизни и практического личного опыта индивида-земледельца и совокупного опыта многих поколений крестьян. Поэтому в основной фонд земледельческой культуры включены лишь традиции и обычаи, то есть общественно значимые элементы культуры, безжалостно отметающие из народной земледельческой практики все индивидуальные начинания и новации как не прошедшие многовековую проверку практикой земледелия вообще и механизмом колебаний погодных условий в частности». [33; С. 5 – 6].
Именно такую направленность психики на гармоничное совместное переживание традиции мы находим у днепровского земледельца.
Такой дух видит себя в качестве приложения к земле, к тому, что на ней растет. Его самосознание выражает себя в развитых представлениях о семейной организации, в иерархии, определяемой кровным родством. Господствующая этика будет противиться всему, что вторгается в тщательно разработанные правила единомыслия. Например, такие вторжения могут ожидаться от быстрого заработка на торговле или войне, и потому этическая функция будет по возможности осаживать соответствующие амбиции, происходящие изнутри общины. Это значит, что этический центр будет душить сенсорную функцию, производящую эти амбиции. Агрессивной молодежи будут указывать, что «молодо – зелено». Старшие станут советовать младшим «не лезть вперед батьки в пекло». Вследствие такого воспитания сенсорные по психотипу выходцы из земледельческой общины, случись им воевать, будут проигрывать на войне степным кочевникам, которых с детства учат быть агрессивными в общении с природной средой и чужаками, или выходцам из пиратских сообществ Балтики, где отпрыски знати на совершеннолетие подчас получали боевой топор, ладью и отеческий пинок под зад. Не этим ли объясняется неизменное лидерство кочевых «союзников» славян-антов в набегах на Византию? Кочевникам доставалась лучшая часть добычи, славяне же выступали в качестве живой силы, которую после «общей» победы могли и дальше на восток в рабство продать.
Недостатком агрессивности можно объяснить последовательное разрушение или подчинение чужеземцами любых протогосударственных образований славянских племен в Причерноморье и на Балканах.
В рамках теории психотипов Юнга крестьянскому взгляду на жизнь соответствует чувственный или этический психотип.
«Тот, кто знает чувство только как субъективный факт, не сразу поймет сущность экстравертного чувства, которое по возможности освободило себя от субъективного фактора, зато всецело подчинилось влиянию объекта. Оценки, выдвигаемые актом чувства, соответствуют или непосредственно объективным ценностям, или, по крайней мере, некоторым традиционным и общераспространенным мерилам ценности. Именно такого рода чувствованию следует приписать то обстоятельство, что так много людей ходят в театр, или на концерт, или в церковь. Ему же мы обязаны и модами. Без такого чувствования немыслимо прекрасное и гармоническое общение. «Правильно» чувствовать можно лишь тогда, когда иное не мешает чувству. Экстравертный чувствующий тип больше всего подавляет своё мышление». [62; С. 338 – 340].
Хотя крестьянская этика полностью адекватна задаче наполнения амбара, то же её качество нисколько не помогало уберечь содержимое амбара от степного либо речного разбоя. Вот почему причерноморские общества неизбежно срывались в архаику, рассыпались, или откупались своими детьми, но не могли преодолеть проклятье сытого тупика в своем развитии.
Древнее Приднепровье за шесть тысяч лет собственной (не русской) истории так и не смогло из села развить в себе город, мореплавание, промышленность и библиотеку.
Чтобы дать толчок такому развитию нужны были люди совсем иного психического склада, которых в крестьянских хозяйствах «не делали».
Эти люди прибыли из-за моря, чтобы сделать историю нашей.
Сенсорика
Норвежская пословица
Сохранившаяся в памяти сказка гонит героя из отчего дома в большой мир, страшный и жестокий.
Начальная ситуация сказки представляет собой нарочитое описание рая: у батюшки прекрасный сенокос. Или это может быть сад с золотыми яблоками. Или курочка несет золотые яички – неиссякаемый источник благополучия. Крестьянское благополучие служит фоном для подготавливаемого наступления беды.
В зачине сказки герою предписаны многочисленные запреты земледельческой этики, подчиняющие индивидуальную судьбу благожелательному единомыслию: в чулан не моги заглядывать, ежели придет баба-яга, ничего не говори, не рви яблок, не поднимай золотого пера и т. д. – о морфологии русской волшебной сказки рассказано в книге Владимира Проппа. [47; С. 35 – 43].
Однако запреты неизбежно нарушаются или самим героем, или внешней злой силой, в роли которой могут выступать гуси-лебеди, змей, чёрт, мачеха, старшие братья, ведьма.
Формы сказочного вредительства, при всем их многообразии, сводятся к подрыву благополучия: портятся посевы, происходит похищение волшебной рубашки или ларца, чудесной утки, коня, невесты-оборотня, брата или сестры.
Новый поворот сюжета — это недостача. Теперь похищенное благо находится далеко, за тридевять земель, у морского царя, где стоит дуб высокий –характерный признак вторжения скандинавской мифологии в славянскую.