Евгений Милютин – Русские люди и мысли от Рюрика до Николая II (страница 16)

Отношения податных или «чёрных» людей к князю принципиально не отличались от условий служебных «контрактов» с боярами.

«Чёрный человек, городской или сельский, признавал власть князя, платил ему дань, подчинялся его юрисдикции, только пока пользовался его землёй, но и он мог перейти в другое княжество, когда находил местные условия пользования землёй неудобными, и тогда разрывались все его связи с прежним князем. Значит, как служилый человек был военно-наёмным слугой князя, так чёрный человек был тяглым съёмщиком его земли. Можно понять, какое значение получал удельный князь при таких отношениях. В своём уделе он был, собственно, не правитель, а владелец; его княжество было для него не обществом, а хозяйством; он не правил им, а эксплуатировал, разрабатывал его. Он считал себя собственником всей территории княжества, но только территории с её хозяйственными угодьями. Лица, свободные люди, не входили юридически в состав этой собственности: свободный человек, служилый или чёрный, приходил в княжество, служил или работал и уходил, был не политической единицей в составе местного общества, а экономической случайностью в княжестве. Князь не видел в нём своего подданного в нашем смысле слова, потому что и себя не считал государем в этом смысле». [26; С. 235]

Кем же был русский князь? Прежнее единство военно-торговой корпорации Ярославичей и порядок передвижки князей от младшего стола к старшему в Московской Руси были утрачены до такой степени, что даже в одном московском княжеском доме или в «гнезде Ивана Калиты» перестали полагаться на полюбовные отношения князей-родственников.

Более высокий замысел государства, за исключением чисто хозяйственного, всё еще ускользал от них. Князь больше не был кормчим. От него не ждали пророчеств. Русские люди не объединялись в зависимости от того, кто у них князь. Героическаяфигура Дмитрия Донского возвышалась поэтому одинокой вершиной в пустыне общественного нигилизма, а письменная воля свободных сторон была единственным основанием, которое связывало князей московского дома.

Если же ситуация, описанная в договоре или завещании прекращалась, тогда начинался процесс «усобицы» между князьями, их дипломатического, а затем и силового противостояния.

Усобицы включали в себя выдвижение претензий, зачастую по несущественным поводам, миротворчество церкви и суд Орды.

Даже после Куликова поля русские князья продолжали искать правды в Орде – именно за неимением своей. Отсутствовали сами условия ее появления в виде общенародного веча или съезда князей.

Там, где вече сохранялось в отрыве от Северо-Восточной Руси, в Новгородской республике, оно нисколько не напоминало спокойное собрание правоведов. «Общепризнано, что при принятии решений (на новгородском вече) не проводили подсчётов голосов «за» и «против» среди тех, кто пришёл на вечевую площадь по зову колокола, а стремились зафиксировать подавляющее большинство (в идеале – единогласие) по силе криков одобрения в пользу того или иного решения.

«Большинство давало себя знать громкими криками, – писал о функционировании новгородского вече правовед-историк О. В. Мартышин. – В случае раскола дело решалось дракой».

«Подобный механизм голосования, где решения принимаются по принципу «кто кого перекричит» (а нередко и «кто кого побьёт»), может трактоваться как проявление примитивности ранних форм демократии. Действительно, «демократия крика» типична для обществ, где большинство населения неграмотно и не слишком умеет считать, а самое главное, где нет ценности мнения отдельной личности. Однако как раз Великий Новгород отличался, по мнению историков, высоким уровнем грамотности, так что долгое применение на вече голосования криком вряд ли можно объяснить только недостатками средневекового образования». [41; С. 49]

В распоряжении новгородского веча была Кормчая книга, составленная в 1280 – 1282 гг. на средства церкви и по поручению князя Дмитрия Александровича. В основе «Кормчей» лежал славянский текст византийского сборника церковных правил и императорских указов о церкви «Номоканон», переведенный для Болгарской церкви во второй половине XI века. Другой частью новгородской Кормчей книги была уже упоминавшаяся «Русская правда».

Цивилизация вообще немыслима без письменного канона, где сказано, как должно поступать человеку. Особенно, как должно поступать людям, живущим сообща. Несомненно, умные и грамотные новгородцы могли прочитать «Кормчую». Будь у них такое желание. Но его то как раз и не было.

После покорения Иваном III Новгорода, рукопись была изъята и увезена в Москву как символ подчинения Новгорода.

В 1526 году при Василии III рукопись была возвращена в Новгород по просьбе архиепископа Макария.

В XV веке был сделан новый переплет книги.

В 1658 году рукопись находилась среди келейных книг патриарха Никона.

В 1806-м внимание к Новгородской кормчей привлёк Н. М. Карамзин, сообщившей о её находке в письме М. Н. Муравьеву. В 1815 году рукопись впервые описана К. Ф. Калайдовичем. И так далее.

«Кормчую» отнимали, возвращали, переплетали, бережно хранили и даже иногда читали. Но руководством к общежитию она не стала. Первого царя Романова, хотя к тому времени кануло в Лету новгородское вече, выбирали тем же криком.

Русь выбрала свободу от книжного права, оставаясь в любой момент действительным или спящим многовластием, готовым к усобице.

Крупнейшим таким эпизодом в истории московской Руси стала усобица 1425 – 1453 гг. Ее роль в нашей истории двояка. Она выросла из не вполне счастливых черт русской жизни, о которых я только что сказал. Это раздробленность частных интересов, отсутствие общей идеи и правовое сознание самого примитивного уровня, ориентированное попросту на мордобой.

Из-за этого дырявого кафтана возникли раздоры в московском гнезде, но усобица не оставила москвичей теми же, какими они были до нее. Москва вследствие этой перемены стала знаменосцем общерусского дела, хотя историки не могут объяснить, почему.

В завещании 1389 г. Дмитрий Донской благословил сына своего Василия «отчиною, великим княжением». Это был далекоидущий политический шаг, ведь прежде судьбу великого княжения Владимирского решала Орда.

Однако, когда Василий I умер, в московском доме не смогли принять решение о наследовании этого титула и сопутствующих прав. Старший из рода Калиты брат покойного Василия князь Юрий Дмитриевич оспорил права своего племянника – Василия II.

С современной точки зрения претензии Юрия непонятны, ведь мы привыкли, что сын всегда наследует отцу. Однако вспомним, что у Шекспира в «Гамлете» сын короля вступает в борьбу за трон именно с дядей. В практике средневековых Дании и Руси, «братских» народов – как считают многие историки, порядок наследования имущества и властных прав от брата к брату признавался допустимым.

Дмитрий Донской, составляя завещание, сам смешал в нем два принципа наследования. Первым наследником он объявил сына, а на случай его смерти, отдал Владимирское княжение его брату Юрию.

Вот и получилось, что после смерти Василия I, его собственный сын ему наследовать не мог по завещанию деда. Он должен был уступить дяде. А где же логика? Сторонники Юрия настаивали на букве «докончания». А со стороны Василия ехидно спрашивали: «А Владимир то чей? Приди и возьми, коль такой смелый».

Будь у русских четкий порядок наследования, раз и навсегда записанный в законе, спора бы не было. Возможно, не приведи смерть Василия I к столь явному расколу, и Орда не вмешалась бы. Но поскольку русские не смогли друг с другом договориться, в попытке решить дело миром, Василий II и Юрий Дмитриевич в 1431 году сами поехали к татарам за решением.

После Куликова поля ситуация получилась двусмысленная.

В защиту Василия II в Орде выступал его боярин Иван Дмитриевич Всеволож – опытный дипломат и политик, служивший еще его отцу. Всеволож построил свою тактику на противопоставлении образов Василия – скромного слуги, назначенного ханом (хотя этого «назначения» и не было), и смутьяна Юрия, который ищет не ханского ярлыка, а великого княжения по «мертвой» грамоте своего отца.

Иными словами, весь негатив, который у татар мог быть связан с именем Дмитрия Донского, Всеволож искусно взвалил на его брата Юрия, представив в лучшем свете Василия. О завещании Донского москвич говорил пренебрежительно, как о чем-то утратившем всякую силу.

Хан Улу-Мухаммед оказался в сложном положении. В степи продолжалась замятня, а у Юрия были сторонники среди татар. Князь Юрий был известен своими полководческими талантами. Ссориться с ним не хотелось.

Хан постарался удовлетворить обе стороны. Василию II он присудил великое княжение Владимирское, при обоюдном понимании, что решение таких вопросов и далее останется прерогативой Орды. Волей победителя Мамая пришлось пожертвовать. Что касается Юрия Дмитриевича, то он увез из Орды права на Дмитров.

Политическая ситуация могла откатиться к «лучшим временам» Ивана Калиты, и всё из-за московского раздора.

В Москву Василий II вернулся в сопровождении татарского царевича, который и «назначил» его великим князем. Однако за официальной церемонией, какой бы унизительной она ни казалась москвичам, уже не стояла реальная ордынская сила. Это понимали обе стороны. Усобица тем самым продолжалась.